Знахарь IV - Павел Шимуро
Варган вышел из дома Аскера. Я не заметил, когда он встал в дверном проёме — возможно, стоял с самого начала, слушал, молчал. Палка стучала по ступеням, когда он спускался, и его шаг был тем же, что утром в мастерской: тяжёлым, но контролируемым, шагом человека, который сам выбирает, когда ему болеть.
Он остановился передо мной. Посмотрел мне в глаза долго, секунды три или четыре.
— Иди, — сказал он.
Потом поднял руку и положил мне на плечо. Тяжёлая ладонь охотника, с мозолями от копья и рукояти ножа, легла на ткань рубахи, и давление было таким, от которого слабые мышцы моего плеча слегка просели, но я не пошатнулся.
Тарек стоял у стены. Он смотрел на меня, и в его глазах было выражение, которое я научился читать за эти недели: спокойная готовность не к бою, не к смерти, а к тому, что должно быть сделано. Он протянул копьё — то самое, которым десять минут назад уложил обращённого Стража.
Я посмотрел на него — длинное, крепкое, с костяным наконечником, потемневшим от крови. Оружие, которое в руках Тарека было продолжением тела, а в моих руках станет неудобной палкой, замедляющей движение и цепляющейся за ветви.
— Оставь, — сказал я. — Копьё тебе нужнее. Я иду не воевать, а лечить.
Глава 15
Северные ворота закрылись за моей спиной без звука.
Горт стоял по ту сторону, прижимая ладони к брусу засова, и его лицо в щели между створками было белым и неподвижным, как гипсовая маска. Он хотел что-то сказать — видел, как шевельнулись губы, но слова не вышли, и он просто кивнул. Я кивнул в ответ, и створки сомкнулись, отрезав последний фрагмент знакомого мира: факелы, дым костра, запах горелой плоти, который за последние сутки стал таким же привычным, как запах собственного пота.
Подлесок принял меня в свою темноту.
Не полную, нет. Полной темноты в нижнем ярусе не бывает, даже когда биолюминесцентные наросты на ветвях мертвы, а в этой зоне они были мертвы уже давно, остатки рассеянного света всё равно сочились откуда-то сверху, проникая через прорехи в кронах, как вода через дырявую крышу. Серый, пыльный свет, в котором стволы деревьев выглядели одинаковыми, и расстояние между ними терялось, превращаясь в непрерывную сеть вертикальных теней.
Активировал «Эхо структуры» и мир изменился.
Витальный спектр накладывался на серый полумрак, как прозрачная калька на чертёж, и то, что я увидел, заставило меня сбавить шаг ещё до того, как мозг обработал информацию. Под землёй, начиная примерно от полуметра глубины, светилась гексагональная решётка мицелия. Тусклый оранжевый — цвет углей, которые давно перестали давать пламя, но ещё хранят жар. Линии пересекались через каждые три-четыре метра, образуя узлы, и в узлах оранжевый становился плотнее, ярче, а потом снова тускнел, как пульсация.
В прежней жизни я ходил по полам операционных, под которыми тянулись кабели и трубы жизнеобеспечения, и никогда не думал о том, что у здания есть своя анатомия. Здесь думать об этом приходилось с каждым шагом, потому что каждый шаг мог стать последним незаметным.
Бальзам покрывал кожу сплошным слоем. Лицо, шея, руки до запястий, лодыжки, ступни — я обмотал их пропитанной тканью поверх обуви, и ткань уже начала влажнеть от пота, несмотря на прохладу леса.
Трубка с концентратом лежала в нагрудном кармане, тяжёлая и неподвижная. Четыре слоя экрана превращали её в глухой камень, через который не проходило ничего. Я проверил витальным зрением: камень и был, тёмное пятно на фоне тела, как дыра в ткани реальности.
Первые триста метров прошли без происшествий. Я двигался по тропе, которую запомнил с прошлого рейда, обходя крупные корни и стараясь ставить ногу на камни или утоптанную землю, где слой опавших листьев был тоньше. «Эхо» рисовало решётку внизу, и решётка была равномерной, спокойной, без аномалий.
На четырёхсотом метре я увидел первого обращённого.
Он стоял между двумя стволами, в пяти шагах правее тропы. Мужчина. Вернее, то, что было мужчиной, потому что мицелий проделал с его телом работу, которую я бы назвал архитектурной реконструкцией: левая рука отсутствовала по плечо, и на её месте из культи торчал чёрный отросток, похожий на ветку мёртвого дерева, с тремя разветвлениями на конце, имитирующими пальцы. Грибница не пыталась восстановить руку, она построила антенну. Ретранслятор, который принимал сигнал от ближайшего подземного узла и передавал дальше.
Через «Эхо» обращённый выглядел как клубок оранжевых нитей в форме человеческого силуэта. Мицелий заполнял всё: сосуды, мышцы, мозг. Живой ткани в нём осталось не больше, чем в высушенной рыбе, которую забыли на солнце. Но он стоял, потому что грибнице не нужны мышцы для поддержания вертикали, достаточно нитей, натянутых между костями, как верёвки между мачтами.
Четыре шага — расстояние, на котором экран должен был держать, потому что остаточный фон трубки тонул в шуме Подлеска, а бальзам на моей коже превращал витальный след в пустое место.
Я прошёл мимо, не замедляя шаг, и не ускоряя его. Ровный, мерный темп, четыре километра в час, чуть быстрее прогулочного, чуть медленнее делового. Обращённый не повернул головы. Отросток-антенна слегка покачнулся, но это было реакцией на фоновый шум, а не на меня.
На шестисотом метре показался второй — женщина в остатках платья, босая, с мицелием, проросшим через обе глазницы так, что чёрные нити свисали с лица, как дреды. Она стояла ближе к тропе, в трёх шагах, и когда я поравнялся с ней, её голова сделала медленное движение вправо, как будто прислушиваясь. Я замер. «Эхо» показывало, что мицелий в её черепе активизировался. Но через две секунды яркость вернулась к норме, и голова перестала двигаться.
Я выдохнул через нос медленно и тихо, и пошёл дальше.
Контур циркуляции работал уже восемь минут. Я запустил его перед выходом из ворот. Энергия двигалась по знакомому маршруту: земля, стопы, голени, бёдра, позвоночник, сердце, руки, но что-то было иначе. Контур казался… чище. Плотнее. Как будто трубу, через которую текла вода, прочистили от накипи, и поток, который раньше протискивался с трудом, теперь шёл свободно, без завихрений и потерь.
Рубцовый фильтр, который я открыл во время двойного экранирования, работал, и работал не так, как я привык: не как препятствие, которое нужно преодолевать, а как линза, которая собирает рассеянный свет в пучок. Поток входил в рубец мутным, с примесями,
