Герой Кандагара - Михаил Троян

Мы стояли кучкой у крыльца, шестнадцатилетние юнцы. Воздух вибрировал от сдавленного смеха, грубоватых шуток и волнения, которое прячется за бравадой.

И тут тяжёлая дверь военкомата распахнулась. На пороге возник он. Усатый, худощавый лейтенант, которому на вид было лет сорок, но в глазах все пятьдесят. Лицо вытянутое с жесткими морщинами у рта, будто вырезанное из старого дуба. Его форма сидела на нем с каким-то холёным, почти брезгливым совершенством. Пуговичный ряд был строем, каждый рубчик по уставу.

Он не просто вышел, а занял крыльцо как плацдарм. Неспешно спустился по ступенькам, и его взгляд, острый и безразличный, как скальпель, медленно прошёл по нашей ватаге. Он обводил нас взглядом не как людей, а как сырьё. Словно оценивал пригодность, считывая будущие диагнозы по сутулым плечам, любопытным лицам и дерзким глазам.

Он был не просто офицер. Он был нашим первым посланцем из того, другого мира. Мира казарм, приказов и железной дисциплины, порог которого мы сейчас и переступали.

− Так… С такими причёсками на комиссию не допускается никто! – заявил он с важным видом. − Всем подстригаться вон в ту парикмахерскую! Там мастер знает, как вас подстригать!

Все дружно ринулись выполнять распоряжение. Я же не спешил.

Замер у самого входа и стал смотреть, как они работали. Целое представление.

За первой тётенькой, дородной, лет под сорок, было интересно наблюдать. Она стояла на своём рабочем месте, иногда передвигаясь вокруг кресла. Её пышные формы заполняли пространство внушительно. Руки двигались с неожиданной грацией: машинка сбривала прядь за прядью ровными, уверенными полосами.

Вторая, помоложе, лет под тридцать, была её полной противоположностью − живой, стремительный вьюнок. Она не стояла, а порхала вокруг кресла, её тонкие, загорелые руки с ярким маникюром двигались с фокуснической быстротой.

Их действия сходились в одном финальном аккорде. Сначала они сметали щёточкой оставшиеся на голове волосы.

Закончив стрижку, каждая из них, отработанным жестом тянулась к квадратной бутылочке с этикеткой Шипр. Давила на пробку-распылитель, и подстриженный клиент уже благоухал ароматом.

Такое удовольствие стоило сорок пять копеек.

Стригли не на лысо, но почти… Машинкой, где-то под шестёрку. Шесть миллиметров.

Вообще подстрижка на лысо стоит десять копеек, потому что это быстрая и лёгкая процедура. А тут оболванивали под шестёрку, что почти что на лысо.

Закралось у меня подозрение, что всё это не просто так. Где это видано, чтобы человека стригли за два года до армии? И это в то время, когда молодые парни носят длинные волосы, закрывающие уши? И мне это совсем не понравилось.

Поэтому, когда у старшей тётеньки освободилось кресло, я уселся в него и заявил:

− Подберите сзади, по бокам, но уши оставьте закрытые! – заявил я.

− Но военком сказал стричь всех так! – нетерпеливо ответила она, состроив недовольное лицо.

− Вам деньги за подстрижку платит военком или я?

− Вы!

− Тогда стригите, как я сказал…

После подстрижки мы опять столпились у крыльца, ожидая допуска в военкомат.

Наконец появился лейтенант.

− Так! Заходим по одному, буду проверять причёски!

− Мы шеренгой выстроились у ступеней, и лейтенант в дверях стал проверять подстрижку.

− Проходи, проходи… − он остановил меня, рукой преградив путь. – А ты иди подстригайся!

− Я уже подстригся!

− Ты что… не понял? Я сказал иди подстригайся!

− А я сказал, что уже подстригся!

− Так! – он оттолкнул меня рукой в сторону. – Иди отсюда, чтобы я тебя не видел!

− Понял…

Пацаны на меня удивлённо смотрели, когда я уходил.

Этот день я провёл как законный выходной.

На следующий день наш мастер спросил, почему я не был в военкомате. Я ответил, что был, а лейтенант отправил меня домой. Потом наших ещё раз вызывали в военкомат, а меня нет.

Но недели за две до драки прихожу домой, а мать суёт повестку. Лицо встревоженное, озабоченное.

− Что это? – тревожно спрашивает она.

− Повестка. Мне! Из военкомата! − ответил я, лишь кинув на неё взгляд.

− Ты внизу читай! – она отдала мне её в руки.

А там крупными буквами написано от руки: В случае неявки вы будете привлечены к уголовной ответственности!

Солнечный луч, жёлтый и пыльный, бил в запылённое окно коридора, выхватывая из полумрака летающие частицы пыли и трещину в штукатурке. Здание военкомата дышало сонной пустотой. Гулко отдавались шаги по крашеному красной краской деревянному полу.

Из-за некоторых дверей доносился скучный перезвон телефонов, голоса, но людей в коридорах почти не было – тишь, означающая, что призывная комиссия сегодня не заседает. Эта непривычная безлюдность нависала тяжелей шума.

Дверь кабинета капитана была тяжёлой, с потёртой табличкой. Стук в неё прозвучал как вхождение в иной, армейский мир. Ответное войдите прорвалось сквозь дерево низким, густым баритоном.

Кабинет был мал, заставлен. Тусклый свет падал с потолка на стол, заваленный папками и бланками. Стену за спиной капитана украшал огромный, местами выцветший плакат с суровыми лицами солдат. За столом сидел капитан. Усатый. Усы его не аккуратная щёточка, а две густые, пепельные полосы, нависавшие над тонкими, плотно сжатыми губами. Лицо – в жёстких складках, как уставшая кожа на старом ремне. Но глаза... Глаза, серые и острые сразу впились в меня, не отпуская ни на секунду.

− Здрасте! – я протянул ему пригласительный документ.

Он молча протянул руку и забрал повестку. Прочёл. И вдруг его лицо преобразилось. Тонкие губы растянулись в широкой, совершенно недоброй улыбке, обнажив ряд желтоватых зубов. Усы приподнялись. Вся его поза, до того расслабленная, напряглась, как у кошки, учуявшей мышь.

– Ага! – вырвалось у него, будто он произнёс долгожданное заклинание. Ударил ладонью по бумаге, будто прихлопнул муху. – Пришёл дезертир!

В этом ага была радость охотника, наконец-то нашедшего дичь. Поймал на крючок в этой пустой, тихой ловушке военкомата.

− Да я как бы и не прятался!

Он вскочил и достал с длинной полки шкафа белую бумажную папку.

− А это что? – он почти сунул мне её под нос.

− Папка!

− Нееет! Ты читай!

− Дело номер… Новиков Владимир Викторович!

Капитан её резко раскрыл.

− Ну и