Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский
Олеся отсчитала купюры, положила на стойку, забрала переноску с сусликом и развернулась к двери.
— Лесь… — сделал попытку обратиться к ней.
— Спасибо, Михаил. Всего доброго. — холодно ответила Олеся.
Дверь закрылась. Колокольчик звякнул вежливо и грустно.
Дома было не лучше. На кухне по утрам мы с Олесей пересекались молча и на расстоянии. Она варила себе кофе, я жевал бутерброд, и между нами висела такая тишина, что Кирилл, вернувшийся с ночной смены, заглядывал на кухню оценивая температуру атмосферы и тихо уходил к себе, решив, что чай можно попить и позже.
Мне было тоскливо.
Тоска эта имела конкретный адрес и конкретную причину, и шестидесятилетний мозг, привыкший разбирать любую проблему на составляющие, раскладывал и эту: причина — ложь, следствие — утрата доверия, прогноз — неопределённый, лечение — время и честный разговор. Но честный разговор означал бы объяснить Олесе, зачем Саня обливал Комарову чаем, а объяснить это означало бы рассказать про нелегальных зверей, про бланки, про подпольную работу, про всё. И тогда Олеся стала бы свидетелем. А таковые в уголовных делах это расходный материал.
Нет. Пусть злится. Пусть считает меня лжецом и прикрывателем идиотов. Это безопаснее, чем правда.
Сейчас не до романтики, Покровский. На кону выживание клиники.
Четвёртое утро началось с планёрки.
Слово «планёрка» звучало, конечно, громко для собрания из трёх человек и одного пухлежуя в крошечной приёмной Пет-пункта, но я давно усвоил: если хочешь, чтобы люди воспринимали задачу серьёзно, подай её соответствующе. Формат дисциплинирует.
Ксюша стояла у стеллажа с блокнотом, Саня сидел на стуле, Пухлежуй у ног.
— Комарова вернулась из командировки вчера вечером, — обозначил я.
Ксюша перестала дышать. Саня перестал зевать. Пухлежуй продолжил облизывать свою лапу. Единственное существо в помещении, которому ГосВетНадзор был глубоко безразличен.
— Откуда знаешь? — спросил Саня.
— Потому что время уже подошло. Она придёт за нами со дня на день. Может, сегодня. Может, завтра. Документы на петов у нас готовы, тут мы прикрыты. Но есть две проблемы.
Я поднял два пальца.
— Первая: Саня, — начал я.
— Я-то что? — вскинулся он.
— Комарова знает тебя в лицо. Ты тот самый «официант», обливший её чаем. Наверняка в другом кафе, где проходил забор бланков, она увидела твоё лицо. Если она войдёт в мою клинику и увидит за стойкой тебя, запомнившегося ей «на сто лет вперёд», она свяжет два плюс два. Поймёт, что облитие чаем было операцией прикрытия и что клиника от неё пряталась. И тогда вместо плановой инспекции начнётся расследование со всеми вытекающими.
Саня побледнел и фингал на его лице стал ещё заметнее.
— Вторая проблема: Феликс, — продолжил я.
Ксюша кивнула. Тут объяснять не требовалось. Любой сканер покажет «вид не опознан», и дальше лаборатория, скальпель, формалин.
— План такой, — я оперся ладонями о стол. — Как только Комарова переступает порог парадной двери, ты, Саня, берёшь клетку с Феликсом, тихо выходишь через чёрный ход в переулок и гуляешь с ним там, пока она не уберётся. Ксюша стоит у окна на наблюдательном посту. Как видит инспекторшу, сразу подаёт сигнал. Саня, у тебя сорок секунд от сигнала до выхода. Ровно столько идёт Комарова от угла дома до нашего крыльца. Успеешь?
— Успею, — Саня подобрался. — Мих, клетка с Феликсом тяжёлая, но я быстрый. Тридцати секунд хватит.
— Вопросы?
Ксюша подняла руку, как в школе.
— Михаил Алексеевич, а если Комарова придёт не одна? С комиссией? Они же могут войти и с парадного, и со двора одновременно.
Хороший вопрос. Еще недавно эта девочка роняла лотки и верила в ретроградный эфир, а теперь оценивает тактическую обстановку на два хода вперёд.
— Маловероятно, но возможно. Поэтому Саня, прежде чем выходить, сначала выглядываешь. Жизненный опыт, Шестаков. Когда-нибудь ты полюбишь свою работу. Всё, по местам. Ксюша на пост. Саня, перенеси клетку Феликса поближе к чёрному ходу. Мне нужно ещё кое с кем поговорить.
Феликс сидел на верхней жёрдочке. Белый, безупречный, с серебристыми кончиками маховых перьев, которые в свете лампы отливали лунным блеском. Левый глаз прищурен, правый открыт, и рептильная щель зрачка следила за моим приближением. — Ильич, — начал я, останавливаясь у клетки. — Дело есть.
Феликс наклонил голову. Клюв приоткрылся. Закрылся. Снова открылся.
— Партия слушает, — скрипуче он изрек.
— Сегодня возможна эвакуация. Тебя вынесут на свежий воздух через чёрный ход. В клетке. Быстро, тихо, без лозунгов.
Пауза. Перья на груди Феликса медленно встопорщились, поднялись и снова улеглись.
— Трусливое бегство от прихвостней капитала! — заявил он, и голос его набрал ту самую скрипучую громкость, от которой у Ксюши обычно подпрыгивали очки. — Пролетариат должен встречать угнетателей лицом к лицу! Ни шагу назад!
Я вздохнул.
За всё время совместной жизни я выработал к Феликсу тот же подход, что и к самым упрямым пациентам Синдиката: уважать, не спорить по существу, но добиваться своего через ту систему координат, в которой пациент мыслит.
— Ильич, это тактическое отступление, — сказал я ровно. — Ради построения социализма в отдельно взятом Пет-пункте. Если они тебя увидят, социализм закончится в лаборатории. Со скальпелем и предметным стеклом. Ты об этом знаешь, мы с тобой уже обсуждали.
Феликс молчал. Оба глаза теперь смотрели на меня, и рептильные щели сузились до волосяных трещин. Он думал.
— Тактическое отступление, — повторил он медленно, пробуя слова на вкус. — Ленин тоже отступал. В Разлив. В шалаш. Для перегруппировки.
— Именно, — подхватил я. — В переулок пойдёшь. В клетке. Для перегруппировки.
Феликс склонил голову набок. Вторая пауза, длиннее первой. Перья на загривке двинулись, как стрелки барометра перед переменой погоды.
— Я требую политических уступок, — заявил он.
Я прислонился к стене и скрестил руки на груди.
— Слушаю, — приготовился выслушивать требования пернатого.
— Если я иду на это унижение, я требую… амнистию для заключённых! — гордо заявил Феликс.
— Подробнее.
— Выпустишь всех зверей из боксов на один день! — Феликс выпрямился на жёрдочке и расправил крылья на полный размах. — Пусть гуляют по стационару! Свободно! Как вольные граждане социальной республики! Хватит держать трудящихся в клетках!
Я представил себе эту картину.
Искорка, огненная саламандра третьего уровня, температура тела под семьдесят градусов гуляет по стационару. Рядом Шипучка, кислотный мимик, плюющийся веществом, разъедающим нержавеющую
