Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский
Я гнал эту мысль и не мог прогнать. Она была слишком логичной. Десять лет глухой завязки не рвутся сами собой за неделю до сделки, ровно под чужой интерес. Так не бывает.
Вот только подозревать я мог сейчас кого угодно. Лощёных Флаберсов с их деньгами, связями и обидой за испорченную статью. Затаившуюся где-то Комарову, у которой на меня свой давний зуб. Синдикат с его длинными руками. Решал, чёрных фамтехов, конкурентов, о которых я и не знаю. Любого из дюжины. А доказать, невозможно. Голое чутьё к делу не подошьёшь. Так что эту мысль я придержал при себе и Сане её выкладывать не стал. Рано пугать ребят тем, что и сам не могу понять до конца.
В клинику мы вернулись под вечер. Ксюша и Денисов кинулись навстречу с немым вопросом на лицах.
— Нашли? Живой? — выпалила Ксюша.
— Живой, — я устало опустился на стул и провёл ладонью по лицу. — Живее всех живых, хоть и в лежку. Нашли мы пропавшего арендодателя. В собственной квартире, в обнимку с пустыми бутылками. Панкратыч был в беспробудном запое. Сорвался после десяти лет завязки, пьёт со среды, ничего не помнит. Договор с мажорами он, судя по всему, и впрямь подписал сам, в пьяном угаре, не ведая что творит. Так что юридически тут всё чисто, не подкопаешься.
Ксюша побледнела как полотно, губы у неё мелко задрожали. Я знал, что для неё, гиперответственной, считающей каждую нашу копейку как свою, эта потеря била едва ли не больнее, чем для меня.
— Значит… значит, помещение реально сдано, по-настоящему, законно, — выговорила она с трудом, комкая край халата. — Насовсем. А рабочие как раз час назад снова застучали. Ровно сутки выждали, как обещали, ни минутой больше. И теперь долбят в два раза злее, навёрстывают.
И, словно в подтверждение её слов, за тонкой стеной заухали кувалды. Каждый удар отдавался у меня под рёбрами. Они и впрямь навёрстывали упущенные сутки, били вдвое чаще, кроша остатки штукатурки, остатки нашей мечты о двух смотровых и операционной.
У меня внутри всё медленно сжалось. Столько труда, два миллиона, выстраданная мечта о расширении, всё уходило сквозь пальцы из-за пьяной подписи спившегося старика.
— С этого места мы не уедем, — сказал я твёрдо, разжимая кулаки. — Клиника останется здесь. Но зал для расширения придётся искать заново. Другой. С нуля. Что ж, не впервой начинать с нуля.
— Ничего, Михаил Алексеевич, не вешайте нос, — Денисов попытался подбодрить, и вышло у него на удивление искренне. — Найдём другое место, ещё и получше этого. С нашими-то нынешними доходами мы любое помещение в районе снимем, да хоть два. Гольдмановы клиенты косяком идут. Это поправимо.
— Несправедливо это всё, — Денисов устало потёр переносицу. — Мы по-честному копили, а они грязью взяли. Старика подпоили или ещё что.
— Жизнь вообще штука несправедливая, Денисов, — отозвался я. — Но мы её немножко подправим. Дай срок.
— А может, — Саня азартно цапнул прислонённую к стене швабру, — я всё-таки схожу да устрою этим кувалдоносцам маленькую диверсию? По-тихому. Пару проводочков в щитке перережу, перфораторы им песочком присыплю, а? Будут знать, как на чужое зариться.
— Отставить диверсии, Шестаков! — я повысил голос. — Заруби раз и навсегда, работаем только по закону. Сунемся в самодеятельность, нас прикроют в два счёта, и ни о каком расширении речи уже не будет. Поставь швабру. Будем бить их по-другому. По-умному.
Колокольчик звякнул, разрядив тяжёлую обстановку. В приёмную вошёл мужчина средних лет, и лицо его я узнал сразу, хозяин того самого мангуста, которому я несколько дней назад прямо в прямом эфире, на всю сеть, запускал остановившееся сердце.
— Доктор Покровский! — он расплылся в улыбке. — Я за своим бойцом. Готов?
— Готов ваш герой, и в полном порядке, — я отправился в стационар и вынес оттуда переноску. Мангуст был бодр, лоснился здоровой шерстью и сверкал любопытными чёрными глазами, и не подумаешь, что несколько дней назад его сердце встало у меня под скальпелем на глазах у всей сети. — Держите. Швы зажили чисто, регенерация у питомца ускоренная, Ядро стабильное, ритм ровный, как часы. Я его перепроверил трижды.
Хозяин заглянул в переноску, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. Я хорошо помнил тот стрим, камеру на штативе, замершее под пальцами сердце зверя, тысячи людей по ту сторону экрана, затаивших дыхание. И тот миг, когда сердце снова толкнулось. Хорошая была работа. Чистая.
Я передал переноску и серьезно посмотрел хозяину прямо в глаза.
— Но запомните накрепко, это важнее всех мазей. На подпольные бои его больше не выставляйте. Никогда. Ни за какие деньги. Сердце у него теперь штопаное, второй остановки, второго такого приступа на арене он уже не переживёт. Умрёт прямо на ринге. Хотите сохранить зверя, забудьте про бои.
— Доктор, да я… да ни за что больше! — мужчина прижал переноску к груди и порывисто, обеими руками, схватил мою ладонь и затряс. — Я после того стрима всё понял! Завязал с этим делом! Вы мне его жизнь спасли, я ж видел, как он у вас под скальпелем ожил! Я вам по гроб жизни обязан, доктор, по гроб! Если что нужно, только свистните!
— Вот это правильное решение, — кивнул я, и впервые за день мне полегчало. — Зверь у вас боевой, преданный, ещё лет десять проживёт, если беречь. Цены ему не будет как сторожу да компаньону.
Он расплатился и ушёл, бережно неся переноску, рассыпаясь на ходу в благодарностях и обещаниях. И в клинике после него стало чуть теплее. Хоть одна хорошая нота в этот беспросветно паршивый день.
Ради таких вот минут, ради ожившего сердца и счастливого хозяина я когда-то и пошёл в эту профессию. Команда, глядя на меня, заметно приободрилась и подтянулась.
Приём катился дальше своим чередом. Я как раз склонился над смотровым столом, осматривая дрожащую болонку, а нервная хозяйка стояла рядом и заламывала руки, когда это и началось.
Из-за двери стационара вдруг раздался вой.
Низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у болонки на столе шерсть встала дыбом, а у меня по хребту продрал мороз. Следом грянул грохот, что-то тяжёлое опрокинулось, зазвенели по полу миски, лязгнул и затрещал металл. Будто там, за дверью, что-то с корнем выдирали из пола.
— Боже
