Еще один шанс - Роман Фабров

Сергей лишь добродушно улыбнулся, опершись локтем о деревянную стойку. Накажет его Клавдия Ивановна прямо сейчас лишением премии или строгим выговором от руководства парка?

— Да ладно вам, Клавдия Ивановна, — весело подмигнул он диспетчерше. — Родственников подвозил. Сами же знаете — это святое!

— Родственников он подвозил… — насупилась женщина и шутливо погрозила ему пальцем. — Знаю я ваших «родственников» в капроновых чулках! Ты, Серёжа, конечно, всегда на хорошем счету: исполнительный, непьющий, ласточку свою в идеальном порядке содержишь, да и выручку регулярно сдаёшь. Но порядок есть порядок, его соблюдать надо — сам понимаешь.

Она поставила штамп «Выезд разрешён» в бланк путевого листа и протянула его Сергею.

— Ладно, вот, держи путёвку. И смотри у меня: сегодня чтоб без лишних холостых километров! Погода вон какая — в такой ливень клиенты сами к тебе липнуть будут. Выполняй план, как положено.

— Понял, Клавдия Ивановна, всё будет в порядке! — Сергей козырнул, подхватил путевой лист и, насвистывая под нос весёлый мотивчик, направился к выходу в крытый гаражный бокс, где его ждала чисто вымытая «Волга».

По дороге он быстро глянул на доску с расписанием: сегодня ему выпало работать «от бордюра», а значит, придётся самому искать пассажиров на улицах, без помощи радиосвязи. Но это его не смутило. Он мысленно прикинул маршруты — возле вокзала и универмага в дождь всегда много народу. А главное, впереди был целый день, и если повезёт с маршрутом, то он даже сможет заглянуть к Соне на минутку.

Глава 20

За кулисами театра с самого утра — часа за три до начала премьеры — воздух, казалось, уже был пропитан электричеством. В полумраке карманов сцены пахло канифолью, краской от свежевыставленных декораций, лаком для волос и пудрой. Рабочие сцены с глухим стуком перетаскивали бутафорские кресла для кофейной Огудаловой, время от времени перебрасываясь короткими, резкими фразами. Реквизиторы лихорадочно проверяли, на месте ли дуэльные пистолеты и бокалы.

Соня стояла у зеркала в боковом проходе, бережно поправляя воздушные кружева на рукаве белого платья Ларисы Дмитриевны. Сердце колотилось, да и руки слегка подрагивали. Вглядываясь в своё отражение сквозь яркие лампы гримёрного столика, она мысленно воспроизводила предстоящий спектакль, кадр за кадром. Тяжёлое предчувствие чего‑то огромного и необратимого сжимало грудь, словно невидимая рука.

«Господи, только бы не забыть слова в финальном монологе, — испуганно подумала Соня, восстанавливая в памяти тончайшие мизансцены второго акта. — Только бы точно поймать тот звенящий, трагический надрыв, когда Лариса понимает, что её предали абсолютно все. Что она для них — просто дорогая вещь, красивая игрушка».

От мысли, что в зале, среди сотен незнакомых глаз, будут Сергей и Мария Ивановна, по спине пробежала лёгкая дрожь, будто кто‑то невесомо провёл ледяным пальцем. Ей было невероятно важно сыграть эту роль без единой фальшивой интонации — не ради каких‑то преференций, а ради них.

— Бравицкая, ради бога, не дёргайся, я же тебе сейчас стрелку на левом глазу прямо до уха проведу! — ворчала тётя Люся, седовласая гримёрша, беря в руки пуховку с рисовой пудрой.

— Извините, тёть Люсь, нервы, — шепнула Соня.

А внутри неё Элеонора Аркадьевна уже настраивала свой незримый камертон, безмолвно чеканя: «Спокойно, Софья. Никакой жалости к себе на сцене. Не смей играть банальные женские слёзы — Островский писал не об этом. Твоя Лариса должна умереть с гордо поднятой головой, как истинная аристократка, вырвавшаяся из грязного купеческого торга. Держи спину прямо, руки свободны. Ты — породистая птица в этой клетке».

Соня мысленно приняла этот жёсткий, но спасительный совет, ощутив, как внутри расправляются невидимые крылья.

Мимо стремительно промчался Паратов — статный, холёный актёр в белоснежном кителе, на ходу застёгивая портупею.

— Сонечка, умоляю вас: в третьем акте на романсе не форсируйте звук! Помните, я в этот момент ухожу в глубь сцены, поймайте мою интонацию, — бросил он на ходу и скрылся в соседней гримёрке.

— Постараюсь, Володя, — отозвалась она, чувствуя, как паника медленно уступает место холодному творческому азарту.

Вдруг по коридору пронёсся зычный, испуганный голос администратора Олега:

— Товарищи актёры! Всем срочно собраться в одиннадцатой гримёрной! Михаил Иванович идёт! Быстрее, товарищи!

Труппа мгновенно зашевелилась и высыпала из своих комнат, словно муравьи из потревоженного муравейника. Актёры в тяжёлых кринолинах, сюртуках и купеческих поддёвках поспешно потянулись в просторное помещение. Хоть эта гримёрная и называлась большой, в ней сразу стало тесно: повсюду шуршали шёлковые юбки, шелестели сюртуки, а взволнованный шёпот заполнял пространство.

Соня встала чуть сбоку, прислонившись к стене. Дверь распахнулась, и вошёл художественный руководитель — Михаил Иванович. Он небрежно скинул на стул свой промокший под дождём плащ, оставшись в строгом тёмном костюме с орденской планкой на лацкане. За его спиной, точно преданная тень, маячил Олег, нервно прижимая руки к груди.

Худрук обвёл притихшую труппу долгим взглядом. В помещении моментально воцарилась такая тишина, что было слышно, как за окном бьют по стеклу капли весеннего дождя.

Он выдержал долгую, многозначительную паузу, опустил руки в карманы брюк и заговорил — тихо, но его глубокий, бархатный баритон разлился по комнате, достигая каждого уголка не такого уж большого помещения.

— Ну что, господа… — он понимающе усмехнулся, используя это старомодное, чисто театральное обращение. — Вижу, вас мандраж пробирает? У Кнурова вон борода дрожит, — заметил он, — а Карандышев очки никак на носу не удержит. И это вполне нормально. Тот, кто перед премьерой не волнуется, — тот обычный ремесленник, а не художник.

Он сделал два шага вперёд, и его голос обрёл ту самую пламенную, звенящую силу, от которой у каждого из присутствующих здесь по спине побежали мурашки.

— Сегодня в зале будет сидеть много уважаемых людей. В первых рядах, как обычно, расположится весь партийный актив. Но я хочу, чтобы сегодня вы забыли про них! Запомните: сегодня вы выйдете на сцену не сдавать отчёт. Сегодня вы выходите к людям. Да, именно так.

Михаил Иванович резко вынул руку из кармана и властно указал пальцем в сторону сцены.

— Там, в зале, сегодня будет сидеть московская публика. Простые рабочие, инженеры, учителя, водители такси, которые отдали свои кровные деньги, чтобы прийти к нам в этот дождливый вечер. Они придут за эмоциями. Они хотят увидеть, как разрывается в клочья живая человеческая душа, как она