Лекарь Империи 21 - Александр Лиманский
Меня затянуло.
Чужое сознание было тёмным и рваным. Я стоял посреди развороченной памяти турецкого хирурга, и обрывки его воспоминаний лежали вокруг меня, как разбросанные бумаги. Мимо мелькали личные образы, лицо женщины, детский смех, коридор университетской клиники. Я их отбрасывал.
Мне нужен был Радулов. Его след. Его план.
И я нашёл.
На дне сознания Озтюрка, там, где ментальный контроль Радулова оставил самый глубокий отпечаток, лежали визуальные фрагменты, обрывки образов, которые Радулов передавал через канал управления, когда давал хирургу инструкции. Радулов думал образами и они просочились в память инструмента.
Я увидел карту. Европа, от Атлантики до Урала, и на ней были точки, соединённые линиями. Прага, Вена, Стамбул, Эфес, знакомые узлы, о которых говорил Ворон. Но рядом с ними были другие, десятки точек, разбросанные по всему континенту, и от каждой шла линия к одному месту, к центру паутины, расположенному где-то в Восточной Европе. Изображение было размытым, я не мог прочитать название, но контуры границ, рек и горных хребтов отпечатались в моей памяти.
Карта мелькнула и исчезла. На её месте вспыхнул чертёж. Установка. Вот оно!
Масштабная линейка на полях чертежа показывала размеры, и когда мой мозг обработал цифры, в животе похолодело.
Промышленный комплекс, рассчитанный на выкачивание Искры в масштабах, которые делали Эфес демонстрационным стендом, игрушкой, пробным запуском перед чем-то настоящим.
Рядом с чертежом плавал ещё один образ, тусклый, почти угасший. Расчёты. Таблицы с цифрами, в которых я узнал единицы измерения Искры, архаичные, довоенные, но понятные. Числа в правой колонке были такими большими, что мой мозг отказывался их осмыслять. Радулов считал мощность. Он рассчитывал, сколько Искры можно выкачать из одного города, из области и страны.
Видение рвалось, как гнилая ткань. Образы тускнели. Ворон на моём плече сжал когти, и я почувствовал, как его Искра дрожит от напряжения, удерживая линзу, которая расплывалась.
Последним мелькнул силуэт. Тёмный, без деталей, больше человеческого роста. Радулов смотрел на что-то, и его взгляд, пропитавший этот образ, был наполнен тем, что я, лекарь, привыкший диагностировать эмоции по физиологическим маркерам, определил бы как предвкушение.
Браслет обжёг мне запястье. Он защитил меня. Я отдёрнул руку от плеча Озтюрка, видение рассыпалось и подземный бокс хлынул обратно.
— Что ты видел? — спросил Ворон.
Фырк на правом плече молчал. Он чувствовал мои эмоции через привязку, и по тому, как его тело напряглось, я знал, что он уловил главное.
— Эфес — это прототип, — сказал я. — Испытательный стенд. Радулов отрабатывал здесь технологию, тестировал её в малом масштабе. Где-то в Восточной Европе, в центре его сети, строится установка, рассчитанная на промышленное выкачивание Искры. Мощность в сотни раз больше. Он собирается высосать целый регион.
В боксе стало тихо. Ррык поднял голову, его грива вспыхнула ярче, с резким оранжевым оттенком. Шипа прижала уши.
— Карту запомнил? — спросил Ворон.
— Запомнил, — ответил я. — Размыто. Восточная Европа, горные хребты, реки. Точное место закрыто, но если наложить контуры на реальную карту, мы сузим поиск.
— Сузим, — повторил Ворон. — И найдём.
На моём плече шевельнулся Фырк. Коготки вцепились в воротник.
— Двуногий, — сказал он, и голос его был серьезным, без привычного ворчания, — этот твой папаша совсем с катушек слетел. Города ему мало. Регион подавай. Может, нам стоит поторопиться?
Я посмотрел на Озтюрка. Нейрохирург сидел на полу, обхватив колени руками, его глаза, освобожденные от ментального контроля, были глазами человека, пережившего что-то, для чего в турецком языке, скорее всего, тоже нет подходящего слова.
— Может, — сказал я. — Стоит.
* * *
Семён стоял над Аркадием Дмитриевичем в процедурной и проверял венозный доступ.
Стандартный катетер в локтевой вене был установлен Коровиным полчаса назад и по тому, как легко входил физиологический раствор, Семён знал, что проходимость была хорошей.
Странно было другое, в месте прокола, где игла вошла в вену, из-под кожи шла лёгкая, еле заметная вибрация, ощутимая только кончиками пальцев, прижатых к предплечью пациента. Суррогат пульсировал внутри сосудов.
Аркадий Дмитриевич смотрел в потолок. Пульс на мониторе показывал сто четырнадцать. За последний час он вырос ещё на четыре удара. Кривая на экране ползла вверх с настойчивостью, от которой Семёну хотелось отвернуться.
Грач стоял у стены с планшетом, на экране которого была открыта программа для обработки гамма-снимков. Зиновьева держала в руках шприц с технецием-99 м, десять милликюри в разведении, прозрачная жидкость, в которой невидимые глазу атомы испускали гамма-кванты с энергией сто сорок килоэлектронвольт. На её руках были двойные перчатки, а поверх халата, тяжелый свинцовый фартук.
Ордынская стояла в дальнем углу процедурной. Руки опущены вдоль тела, пальцы чуть разведены, по кончикам её пальцев пробегало тусклое мерцание Искры. Она была готова. Если суррогат пойдёт вразнос, Ордынская была единственной в комнате, кто мог попытаться сбить реакцию биокинезом.
— Аркадий Дмитриевич, — сказал Семён, — мы вводим контрастный препарат. Вы можете почувствовать тепло или покалывание. Если боль станет сильной, скажите.
— Делайте, — ответил пациент. Голос его звучал спокойно, с усталой покорностью.
Семён кивнул Зиновьевой. Она подошла, присоединила шприц к катетеру и начала медленно, по миллилитру вводить. Семён следил за монитором, за пульсом, сатурацией и давлением, готовый остановить процедуру при первом признаке реакции.
Первые два миллилитра прошли без изменений. Пульс держался на ста четырнадцати. Давление стабильно. Сатурация девяносто семь. Зиновьева ввела третий миллилитр.
На четвертом миллилитре Аркадий Дмитриевич дернулся.
Это было внезапно. Тело пациента выгнулось на кушетке, спина оторвалась от поверхности, и из горла вырвался высокий, сдавленный звук, похожий на свист. Бронхоспазм. Дыхательные пути закрывались.
Монитор взвыл. Пульс прыгнул со ста четырнадцати на сто сорок и продолжал расти. Сто сорок пять. Сто пятьдесят два. Давление упало с восьмидесяти на шестьдесят пять, и сатурация покатилась вниз, девяносто два, восемьдесят девять, восемьдесят шесть.
— Цепная реакция! — крикнула Зиновьева, отдергивая шприц от катетера. — Суррогат реагирует!
Семён это видел. Под кожей предплечья пациента, вдоль вен, проступило тусклое свечение, оно ползло от места инъекции к плечу, к подключичной вене, и по мере продвижения становилось ярче. Вены вздувались, их контуры рельефно обозначились под кожей, серебристый свет пульсировал внутри, в ритме, не совпадающем с ударами сердца.
Пульс взлетел до ста пятидесяти восьми. Сто шестьдесят два. Аркадий Дмитриевич хрипел, и каждый вдох давался ему с усилием, от которого ходила грудная клетка и белели пальцы, вцепившиеся в край кушетки.
— Адреналин! — скомандовал Семён. — Подкожно, ноль-три миллиграмма. Лена, гаси его!
Зиновьева уже набирала адреналин в инсулиновый шприц. Ордынская шагнула из угла. Её руки легли на грудную клетку
