Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский
— Поняла. А за шкафом…
— Потом.
— Ясно.
Она поджала губы, и в этом поджиме я прочитал её негодование лучше, чем в длинной тираде. Ксюша видела руку, поняла, что это Саня. И сейчас она мысленно перебирала все физические наказания, разрешённые российским законодательством в отношении идиотов.
Пусть копит. Она заслужила момент возмездия. И Саня, кстати, тоже заслужил.
Я повернулся к столу. Положил ладонь на спинку суслика. Тёплый. Живой. Дыхание размеренное.
«…тепло… тихо… спать…» — тонкой ниточкой прошло в голове.
— Спи, мордатый, — сказал я ему. — Всё, теперь только спать.
И именно в эту секунду за моей спиной тихо, аккуратно, без малейшего скрипа открылась дверь операционной, и в неё просунулась голова Олеси.
Операционная, это то место, куда посторонним хода нет, и она это знала. Но, видимо, два часа сидеть в приёмной и ждать, для нее было испытание, которое мало кто выдержит, особенно если человек пришёл с живым животным и не слышал с тех пор ни звука.
Я собирался сказать «Лесь, рано», но посмотрел на неё и промолчал.
Она стояла в проёме, держась за косяк. Глаза блестели, дыхание неровное, и видно было, что она всё это время простояла там, в приёмной, прижавшись ухом к двери. Она слушала каждый стук инструмента и каждую мою короткую реплику Ксюше, и каждый раз, когда я говорил «держи», у неё под кожей ходил холодок.
Я кивнул ей. Один раз. Коротко.
— Заходи. Можно.
Она вошла. Бочком, на цыпочках. Тихо закрыла за собой дверь. Подошла к столу. Встала рядом со мной.
Ксюша бросила на неё короткий взгляд, оценила ситуацию, кивнула мне. Затем вышла и скользнула в сторону дальней тумбы, где начала что-то перекладывать и переставлять, демонстративно не слушая и не глядя. Вот этот её жест, вежливо исчезнуть, не выходя из комнаты я у неё в последнее время замечал всё чаще. Растёт девочка.
Олеся смотрела на суслика.
— Он живой? — шёпотом спросила она.
— Живой. Спит, — кивнул я.
— И будет жить?
— Будет. Дня через три бегать начнёт. Сейчас капельница, тёплый бокс, тишина и покой. Плюс кормление специальным составом, не молоком.
Она кивнула. Медленно. И постояла ещё секунд тридцать, просто глядя на зверька, будто убеждаясь, что это правда, что он действительно дышит и что его грудка действительно поднимается и опускается ровно.
А потом она подняла глаза на меня.
Вот тут я совершил ошибку.
Я не отвернулся вовремя.
Старый разум в молодом теле штука ненадёжная. Молодая биохимия иногда включает сигнал тревоги раньше, чем голова успевает её погасить. Я увидел её лицо очень близко и зафиксировал несколько деталей совершенно некстати.
Длинные ресницы, немного слипшиеся после дождя. От напряжения припухли губы. Видимо, кусала их весь этот час, сидя за дверью. И пахло от неё очень тонко кофе и какими-то духами, цветочными, с ноткой цитруса, слабыми, скорее след, чем аромат.
Чёрт возьми, красивая.
Я мысленно взял себя за шкирку и очень вежливо напомнил себе: Покровский, ты сидишь на кухне с этой девушкой по вечерам, ешь картошку, жаренную её парнем, а парень этот нормальный, добрый, пустивший тебя в свою квартиру жить и за шестьдесят тысяч в месяц кормящий тебя жареным салом и томатным соком. Ты не лезешь к чужим девушкам. Не обсуждается. Табу. Последнее, до чего опускается уважающий себя старик в теле молодого.
Даже если девушка стоит рядом и смотрит на тебя глазами, в которых плещется благодарность и ещё что-то, чему ты сейчас совершенно не обязан давать название.
Табу, Покровский. Табу!
Я отвёл взгляд.
Посмотрел на суслика. На капельницу. На монитор.
И в эту секунду она сделала то, чего я совершенно не ждал.
Её тёплая, чуть шершавая от работы с подносами и тряпками в кафе ладонь легла мне между лопаток. Осторожно, без нажима. Просто легла.
— Миш… Спасибо тебе огромное. Ты просто чудо сотворил.
Я напрягся. Совсем чуть-чуть. Настолько, что она, вероятно, даже не заметила. Но внутри у меня в это мгновение случилось всё разом: от лёгкой ломоты где-то между ребер до короткого, почти злого укора самому себе за то, что я эту ломоту почувствовал.
— Лесь, — я произнёс это как можно ровнее, голосом умеренно-усталого профессионала. — Это моя работа. Ему повезло, что ты вовремя принесла. Ещё полчаса, и я бы уже ничего не смог.
Ладонь с моей спины не уходила…
Глава 17
Я мягко, очень аккуратно, без рывков, чуть сдвинул корпус в сторону и нагнулся над сусликом, делая вид, что поправляю у него пелёнку. Ладонь соскользнула. Олеся не обиделась, не такая она девочка, чтобы обижаться на профессиональную дистанцию. Но когда я снова поднял глаза, во взгляде у неё мелькнуло что-то такое, что я предпочёл не расшифровывать.
Ксюша у дальней тумбы чихнула в рукав. Демонстративно. Она, видимо, всё-таки слушала и смотрела. Не глазами, так боковым зрением.
— Всё, — произнёс я уже увереннее. — Зверь в порядке. Операция закончена. Сейчас Ксюша его перенесёт в стационар, там он проспит остаток суток. Просыпаться будет к утру, покормим осторожно, со специального шприца.
— А я… — начала Олеся.
— А ты можешь идти. Заходи завтра после обеда, расскажу, как он.
— Миш. — не отступала она.
— Что?
— Можно я ещё немного посижу?
Вот тут я должен был сказать твёрдое «нет». Сказать, что у нас рабочее место, что через пять минут приедет следующий пациент, что вообще в операционную посторонним нельзя, а ей я просто сделал исключение из уважения к её нервам. Всё это было бы правдой.
Но я посмотрел на неё и увидел, что ей сейчас очень хочется просто побыть рядом с этим тёплым, живым зверьком, которого она утром вынесла с контейнерной площадки и успела внутренне поболеть за его судьбу. Ей нужно было убедиться. Подождать во время процедуры, этого ей было мало. Ей нужно постоять ещё немного, посмотреть, как он дышит, и вот тогда уйти с облегчением.
Я понимал это чувство. У меня у самого такое было с Пуховиком, в первый вечер.
— Посиди, — сказал я. — В стационаре. Ксюша, переложи его в третий бокс, накрой пелёнкой, подвинь табуретку. Пусть посмотрит.
— Поняла, Михал Алексеич, — ровным голосом отозвалась Ксюша, и я по этому тону понял, что у неё в голове уже крутится план, как
