Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский
Абсолютно как у полярной совы. Почти.
Если не считать того, что в глазах у него были рептильные щели вместо круглых зрачков. И второй раз — если не считать того, что Феликс разговаривал. С политической программой.
Я обернулся к ноутбуку.
Поле: «Биологический вид».
Курсор мигал.
Я снова посмотрел на Феликса. Который, не отрывая от меня взгляда, неспешно, аккуратно, моргнул одним глазом — левым, — и это моргание у него выглядело как медленное закрывание и открывание фотозатвора.
Мозг у меня включил режим поиска.
Если впишу «полярная сова» — Bubo scandiacus, класс «мерзлотно-сопряжённая», стандартная запись, — то всё пройдёт гладко… до первой же проверки Ядра в любой сервисной клинике. Скан браслета у полярной совы выдаёт характерный ровный контур ядра, похожий на сплюснутый эллипс с ровным температурным полем.
У Феликса, я это прекрасно знал, контур Ядра — совсем другой. Там в сердцевине — мелкая зубчатая кромка, с редкими пиковыми всплесками, и температурное поле не ровное, а градиентное. Любой прибор с функцией «сравнение с эталоном» отметит расхождение: заявлен вид Bubo scandiacus, по Ядру — нет, не совпадает.
Красный флаг. Сигнал в реестр. Бланк из «честного» мгновенно превратится в доказательство подлога, а я — в мошенника, подделавшего ветеринарный паспорт. Восемь лет.
Значит, полярная сова — мимо.
Какой-нибудь другой вид? Сов много. Филины, серые совы, неясыти, сипухи. У каждого — свой типовой профиль Ядра. И Феликсовское Ядро не совпадёт ни с одним. Оно уникально — потому что Феликс, судя по всему, вообще не сова.
А кто?
Я помнил его сканирование в первый день. Браслет тогда выдал ясно: «Вид не опознан». Система не выдвинула ни одной гипотезы — даже приблизительного семейства не подсказала. Чистое «не знаю». Такую ошибку браслет выдаёт, когда-либо вид слишком редкий и не попал в справочник, либо вид — гибрид, либо вид — что-то принципиально новое.
В любом из этих вариантов оформить Феликса по стандартной форме ВС-17 — невозможно.
Я уставился в пустую графу. Курсор продолжал мигать.
Откинулся на спинку стула. С моего места был виден стационар. Дверь была открыта после моих хождений туда сюда.
Феликс в клетке повернул голову на сто восемьдесят градусов — тот самый совиный фокус, которым у меня в голове всегда что-то щёлкало, даже зная анатомию, — и оскалил клюв.
— Нужно прекращать произвол капитализма! — произнёс он скрипуче. — От каждого по способностям — каждому по потребностям!
— Товарищи из министерства вопросы задают, Феликс, — не обратил внимания на его лозунг я.
— Классовое происхождение требуют? — заинтересовался сов.
— Вроде того.
Сов прищурился.
— Напиши: «пролетарий пернатый», — посоветовал он. — И номер партбилета.
— Может ты все-таки расскажешь мне про себя? — спросил я Феликса. — На тебя документы так-то нужны. В противном случае объявят ревизионистом и исключат из партии. А ты же этого не хочешь?
Глава 14
Я встал. Обошёл стол. Снял с чайника крышку, налил себе остатки заварки, уже еле тёплой, с горчинкой на дне, и пошёл к клетке.
Феликс повернул голову на сто пятьдесят градусов. Второй глаз у него открылся. Оба зрачка — узкие, вертикальные, не совсем совиные и не совсем рептильные, что-то посередине — уставились на меня.
Я сел на табуретку напротив клетки. Поставил чашку на пол.
— Феликс, — начал я.
— Нет, товарищ, я не буду! Ни одна бумажка не смеет определять, кем я являюсь. Меня определяет только мой труд, моё классовое самосознание и моя готовность идти до конца за правое дело!
— Феликс. Я не шучу.
Сова замолчал.
Я выдержал паузу. Секунд десять. Смотрел ему прямо в правый глаз — тот, что был ближе ко мне и в котором рептильная щель виднелась отчётливее.
— Без этой бумажки, — произнёс я ровно, — ты юридически биологический материал. Таксон неустановленный. Происхождение не задокументировано. Владелец не зарегистрирован. Если завтра в клинику зайдёт любая проверка с браслетом-сканером и найдёт тебя, то заберут тебя не в зоопарк и не в заповедник. Тебя заберут в лабораторию. Без бумаг магическое существо неизвестного вида — это материал для исследований. Разрежут, посмотрят, заспиртуют долю мозга на предметное стекло, сверят с каталогами и, если повезёт, внесут в научный реестр как «экспериментальный таксон номер такой-то». Всё. На этом твоя классовая борьба закончится.
Феликс медленно втянул голову в плечи. Перья на шее чуть встопорщились.
— Демагогия, — пробормотал он. Но уже не с огнём, а с той неуверенной ноткой, с которой произносят заезженные слова люди, поймавшие себя на том, что они эти слова никогда всерьёз не проверяли.
— Нет, — сказал я. — Это не демагогия. Это стандартная процедура в отношении неопознанных магических существ класса четыре и выше. У тебя класс Ядра — минимум шестой, максимум я не мерил, но подозреваю, что выше. Ты — редкий экземпляр, Феликс. А редкие экземпляры, не имеющие владельца, по закону переходят в собственность государства для изучения. Это не моё мнение и не моя воля. Это прописано в инструкции о вещественных находках третьего уровня, параграф шестнадцатый.
Феликс молчал. Медленно распушил и разгладил перья на груди. Один глаз его моргнул и клюв приоткрылся, чтобы выдать очередной лозунг, но замер на полпути.
Я ждал.
Сова посмотрел на пол клетки. На свою собственную жёрдочку. На плошку с кормом в углу. На серый горошек подстилки из резаной бумаги. Потом снова на меня.
И вот тут случилось то, чего я в Феликсе раньше не видел ни разу.
Он сдулся.
Вся та напористая, агрессивно-революционная оболочка, в которую он обычно упаковывал каждую свою реплику, схлынула с него. Плечи его чуть обвисли. Голова опустилась. Клюв опустился. И в глазах его проступило то, что я в эту минуту боялся увидеть больше всего на свете: одиночество.
— Я не знаю, — произнёс он. Тихо. Совсем не тем скрипучим громким голосом, которым он обычно вещал с верхней жёрдочки. — Я ничего не помню.
— Чего не помнишь, Феликс?
— Ничего, — он помолчал. — До того момента, как я очнулся в тесной коробке. Там воняло химикатами. Резиной. Какими-то реактивами. Меня вынули, поставили под свет, прощупали, снова положили в коробку. Она ехала. Долго. С рывками и холодом. Я
