Двадцать два несчастья. Том 7 - Данияр Саматович Сугралинов

Безоар.

Вот он. Плотный, темно-коричневый, шероховатый на ощупь, вклиненный нижним полюсом в привратник. Я попытался захватить его целиком и вытянуть через разрез, но он, разумеется, не шел — слишком крупный для пятисантиметрового отверстия, а расширять гастротомию мне не хотелось, потому что каждый лишний сантиметр разреза на истонченной стенке — это дополнительный риск несостоятельности шва.

Значит, будем фрагментировать. Фитобезоар, в отличие от трихобезоара — который состоит из проглоченных волос или шерсти и сидит монолитно, как войлочный мяч, — имеет одно важное свойство: он крошится. Наружные слои — рыхлые, размягченные вчерашней кока-колой, — поддавались пальцам без особого сопротивления, и я начал по кускам извлекать их через разрез. Темно-коричневые фрагменты, похожие на сфагновый торф, с характерным запахом прелых трав, ложились в подставленный Ларисой лоток.

Николай Борисович из-за ширмы внимательно следил за монитором.

— Давление сто на семьдесят. Пульс восемьдесят два. Все ровно.

— Хорошо, — отозвался я, продолжая работу.

Наружные слои ушли за каких-то пятнадцать минут. А вот ядро оказалось другим — плотным, почти каменным, с концентрическими кольцами, как у среза дерева. Двадцать, а то и все шестьдесят лет спрессовывались в желудке растительные волокна, от которых тянуло чем-то горько-земляным. Я осторожно расшатал его, отделил от слизистой привратника, в которую он вдавился, и по частям, фрагмент за фрагментом, бережно извлек наружу.

Последний кусок вышел с характерным чмокающим звуком — присосался к стенке.

— Готово, — сказал я и положил его к остальным фрагментам.

Лариса заглянула в лоток, где на марле лежала горка темно-бурых кусков, и ее брови поползли вверх.

— Что это? — спросила она.

— Кора и травы, — ответил я. — А может, еще и хурма.

Но расслабляться было рано, потому что самое важное — ревизия слизистой.

Лариса протерла мне руки в перчатках салфеткой, чтобы удалить следы растительных волокон. Затем я расширил рану ретракторами и осмотрел внутреннюю поверхность желудка в том месте, где безоар лежал и давил.

Обнаружилось три эрозии. Две поверхностные, а вот третья заставила меня нахмуриться. Глубокая, с подрытыми краями и истонченным дном, она располагалась в зоне наибольшего давления, и стенка под ней была тонкой, как бумага, — типичный пролежень от длительного контакта с инородным телом. Еще два — три дня, и эта эрозия стала бы язвой, а язва — перфорацией.

Если бы Айгуль не позвонила… Если бы бабка упиралась еще трое суток, как она наверняка умела… Если бы я, допустим, задержался в Казани на лишний день из-за сестры Наташи или из-за Анны, или из-за сотни других дел, каждое из которых казалось срочным…

…тогда желудочное содержимое ушло бы в брюшную полость — разлитой перитонит, и никакая реанимация ее бы уже не вытащила.

Успели.

В кошмаре мои пальцы нащупали гладкий речной камень, перевязанный красной нитью.

Наяву из того же желудка я извлек кусок практически торфа из коры и трав, пахнущий горькой землей. Впрочем, разница между сном и реальностью оказалась не такой уж существенной — и там, и тут речь шла о чем-то, чему не место внутри человека.

Две поверхностные эрозии я оставил без ушивания, а глубокую укрепил серозно-мышечными узловыми швами, после чего убедился, что кровотечения нет, и проверил проходимость привратника: палец свободно прошел в двенадцатиперстную кишку, рубцового стеноза не было. Желудок, освобожденный от своего многолетнего постояльца, выглядел, конечно, неважно: бледный, отечный, со следами давления, — но жизнеспособно.

Ничего, бабка двужильная, выдюжит.

Потом ушивание двухрядным швом. Сначала пошел непрерывный викриловый (синтетический рассасывающийся) на внутренний слой, затем серо-серозные узловые поверх. Провел контроль герметичности: ввел через зонд воздух, погрузив линию шва под слой физиологического раствора — пузырей нет. Дренаж вывел в подпеченочное пространство.

Ну и послойное закрытие брюшной стенки — брюшина, апоневроз, подкожная клетчатка, кожа.

— Время? — спросил я, накладывая последний шов.

Лариса посмотрела на часы.

— Час и двенадцать минут.

— Кровопотеря?

— Минимальная. Миллилитров пятьдесят, не больше.

Николай Борисович, не меняя выражения лица, произнес из-за своей ширмы:

— Экстубирую. Дышит сама. Давление сто десять на семьдесят. Приходит в себя.

Я снял перчатки и только тут заметил, что руки затекли — пальцы онемели от часового напряжения и с трудом разгибались. Впрочем, это была та самая приятная усталость, которая приходит после хорошо проделанной работы.

Лариса унесла лоток с безоаром, а я вышел в коридор.

Айгуль поднялась, когда я появился в дверях. Арсений стоял у окна, и по его лицу было видно, что последний час с лишним он простоял именно там, не двигаясь с места.

— Все хорошо, — сказал я. — Камень извлечен. Стенки целы, ушиты. Она уже просыпается.

Арсений шумно выдохнул и отвернулся к окну. И тут его отпустило, плечи у него, видимо, ходили ходуном, однако ни звука он не издал — плакал молча.

Айгуль стояла прямо, сцепив руки перед собой, и смотрела на меня темными неподвижными глазами.

— Спасибо, Сергей Николаевич, — проговорила она ровным голосом, и только легкая дрожь в подбородке выдавала, чего ей стоило это спокойствие.

— Это моя работа, — кивнул я.

— Вы не понимаете, — прошелестела Айгуль. — Вы не только ее спасли. Вы себя спасли.

Глава 18

— Что вы имеете в виду? — удивился я.

— Я пока не могу сказать больше, — слабым голосом ответила Айгуль и отвернулась, давай понять, что разговор закончен.

Пожав плечами, я не стал настаивать. Мало ли, столько дней в стрессе девушка…

Вскоре Настасью Прохоровну перевели из операционной в палату интенсивной терапии, подключили к капельницам и начали антибиотикотерапию. Спала она глубоко, аж похрапывала, и лицо ее не отражало ни боли, ни тревоги, ни даже упрямства, словно организм, измученный трехнедельным голоданием и полуторачасовой операцией, наконец-то получил разрешение отключиться.

Сын ее, Арсений, засел в коридоре на банкетке и, судя по всему, никуда не собирался уходить. Время от времени он вставал, подходил к двери, заглядывал через стекло и возвращался на место. Медсестры к нему, кажется, уже привыкли — обходили, как предмет мебели, который стоял тут всегда. Внучка Айгуль, разумеется, устроилась рядом с бабушкой. Она меняла пеленки, следила за инфузией, а когда врачи разрешили давать воду, поила Настасью Прохоровну через поильник — медленно, осторожно и терпеливо.

Ну а я перекусил куриной котлеткой на пару и гречкой с грибами и луком, которыми меня угостила Полина Фролова, и занялся амбулаторным приемом пациентов.

До обеда успел посмотреть бабу Нюру с ее вечным давлением и пятилетнего Тимурку, которого мать притащила из-за того, что