Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий
Гляжу — мужик в годах, по виду военный. Вот только поди пойми — он ещё на службе или уже в отставке? Чин, похоже, небольшой: может, вахмистр какого-нибудь кирасирского полка. Здоровенный — вон какие руки. Оно и понятно: тяжёлая кавалерия, кирасы всё-таки.
— В карты проигрался? — догадываюсь я.
— Да не надо, Лёша, — пробасил военный со своей койки. — Я ж сказал. Чего понапрасну барина тревожить?
— Он помогает мне, — не унимался мой больной. — То водицы подаст, то сиделку позовёт…
— Так я же плачу за уход, — искренне возмутился я.
— Так уход-то есть, — согласился он. — И бельё меняют, и кормят… Да только не надёргаешь Феклушку, а тем более — Аннушку. А под голову подложить, али утку вынести — тут человек рядом нужен.
Он перевёл дух и добавил поспешно:
— Отдам, ей-богу, всё отработаю! Вот только бы на ноги встать.
— Понятно. А как тебя звать-то, молодец? — обратился я к вахмистру.
— Пантелей Иваныч. Вахмистр третьего кирасирского, — бодро отрапортовал он.
— Так вот тебе, Пантелей Иванович, за труды, — протянул я ему мелочь, что была в кармане. — Тут рубля два, сам купишь. Что куришь? Хотя погоди…
Я вспомнил, что прихватил с собой несколько коробок с папиросками.
— Есть у меня одна диковинка, «Дымок» называется. Ну-ка, попробуй, прикури.
Кирасир с опаской взял нарядную пачку, открыл, достал папироску и… попытался вставить её в трубку. Пришлось показывать.
— Барский табак, с пряным духом, да крепок — как я люблю, — одобрительно сказал он. — Ишь ты, выдумали! Верно, из самой столицы привезён, али и вовсе из-за моря?
Пантелей разглядывал папироску с уважением. Он был рад и моему вниманию, и деньгам, и подарку.
— Конечно, из столицы! — поддакнули и остальные, кто был в палате.
Всего человек пять там оказалось. Пришлось одарить всех по пачке — благо, запас с собой имелся. А Алексею я ещё и рубль ассигнациями дал: раз ожил, значит, и потребности могут появиться.
— Только горькую не пить! — строжусь я.
— Ни-ни, барин! Благодарствую, век помнить буду, — закивал головой Алёшка.
Чую, авторитет у него в палате нынче поднимется. Ну ещё бы — сам барин явился проведать, да ещё курево с деньгой подогнал! А я, похоже, пойду по статье «дебильно добрый барин».
Впрочем, не я один такой. Вот и благородная Аннушка — та самая, к которой местный болящий люд обращаться стесняется, — показалась в дверях.
— Алексей! Как хорошо, что я вас перед отъездом увидела! — обрадовалась мне барышня. — Мы ведь сегодня уезжаем! Надо бы поспеть к коронации. Вот, забежала проститься…
И тут же, с плохо скрываемой гордостью — и одновременно с лёгким сожалением — добавила:
— У нас в доме… квартируют господа офицеры, из лейб-гвардии, Измайловского полка остановились.
А я — тут!
— Это огорчительно, — признал я. — Я ведь тоже еду в Москву: сейчас вот к нотариусу заеду — вольную своим крестьянам оформлю, а потом сразу в путь.
— Ах, как благородно, Лешенька, вольную крепостным дать! — всплеснула она руками. — Как же мне стыдно, что я вас поначалу совсем неправильно оценила! Вы по-настоящему благородный и свободный человек!
Э… Я, вообще-то, их за деньги освобождаю. Но промолчу — не хочу портить момент.
— Слушайте, а ведь мы можем вместе в Москву поехать! — предложила вдруг Аннушка. — Только вот… хороши ли у тебя кони? Мы быстро поедем.
— Если и отстану, то не велика беда, — пожал я плечами. — А кто это «мы»? Много вас?
Глава 27
Глава 27
— Ну, Ванюшу ты видел, — принялась она загибать пальцы. — Ещё мама моя, папа… да слуги наши. Всего три кареты… Ой, нет. Две. И кибитка.
Аня, не слишком смущаясь, погладила меня по плечу, якобы стряхивая несуществующую соринку, и многозначительно произнесла:
— С нами безопаснее будет. И веселее. А на ночёвках сможем общаться…
Хех! А чего ж нет? Девочка хороша, хоть и с тараканами в голове: всё это равенство черни с дворянами и прочие модные глупости. Потому-то и в больницу бегала, и вообще искренне сочувствует пострадавшим декабристам. Родителей, правда, опасается, потому и доверится может не всякому.
Но меня уговаривает таким тоном, что сразу стало ясно: не только свои политические убеждения барышня готова приоткрыть, а… ну, скажем… кое-что ещё. Заманчиво.
— Я с радостью. Вот только в конях я, признаться, не слишком разбираюсь… А вон и моя карета подъезжает, — кивнул я на Тимоху, который с отчаянным криком «Ох вы, матушки!» лихо затормозил прямо у входа в больницу. Ну неужели соизволил-таки собраться и за барином заехать⁈
— Не хочу спорить, — с лёгкой улыбкой заметила Анна, внимательно разглядывая моих лошадей, Мальчика и Мишутку, — но, по-моему, это вовсе не «матушки», а… э-э… «батюшки».
— Да это я сгоряча их так… Расстроили они меня как-то. Ну я им и сказал: ежели ещё раз такое случится, стану называть вас бабами… ну, в смысле, в женском роде, — туманно пояснил Тимоха.
Аннушка, не теряя времени, упорхнула домой — испросить дозволения у маменьки с папенькой на дальнейшую дорогу и, главное, на столь сомнительное предприятие, как совместная поездка с едва знакомым провинциальным барином. Вернулась она скоро и с сияющим видом, который говорил, что разрешение все же получено.
Ожидая родню Ани, разглядываем мою карету и мышей, которых какая-то добрая фея превратила во вполне приличных лошадей.
— А кони у вас хороши, — одобрила девушка.
— Да уж не крестьянские клячи, брал специально для долгих поездок, — хвастливо заявил Тимоха, словно платил он за них из собственного кармана. Да и Мальчика того же, если помню, всего за двести рублей купили. Крестьянские не сильно-то и дешевле.
— Значит, это вы — господин Голозадов? — строго осведомилась дородная, но ещё совсем не старая и вполне миловидная дворянка, подходя к нам. — И отчего же вы не сочли нужным испросить позволения, прежде чем затевать дружбу с моими детьми?
— Полноте, — мягко возразил я. — Мы виделись всего раза два-три… Какая уж тут дружба?
Потом, сделав лёгкий поклон, тут же перешёл в наступление, желая показать дамочке, что и я не лыком шит и ездить на мне не получится:
— Впрочем, вы совершенно правы. Позвольте мне поухаживать за вашей прекрасной дочерью. Вижу, она вся в маму.
Комплимент, так сказать, сразу по двум адресам. И, судя по выражению лица мамаши, незамеченным он не остался.
— Неужто и в провинции уже начали что-то понимать в воспитании? — смягчилась она. — А кто ваши родители, юноша?
— Увы, я сирота, — произнёс я, нарочно добавив в голос ровно столько смирения, сколько положено человеку благородному, но обделённому судьбой.
Молодая служанка, вышедшая следом за хозяйкой с корзиной в руках, даже ахнула. А Аннушка, услыхав эту новость, погладила меня по рукаву рубахи. И это, надо признать, было по-настоящему трогательно.
— Вы голодны? — взгляд Татьяны Павловны (так звали мамашу) заметно потеплел. Любят всё-таки у нас, на Руси, калик убогих да гонимых, а уж сирот и подавно. — Агафья, дай пирог… с капустой… Нет, с мясом, пожалуй…
Впечатлительная служанка порылась в корзине и протянула мне пирожок, предварительно завернув его в салфетку. Вышколили тут прислугу, смотрю.
— Так-с, и кто это к нам в попутчики набивается? — вслед за сердобольной мамашей показался её муж.
А вот этого Аня с Ваней не упоминали: отец у них оказался целым полковником, да ещё, похоже, не отставным. Какой именно род войск — не разберу, я в этом не силён, но глава семейства был подтянутым, властным мужчиной, явно привыкшим командовать.
Полковник скользнул взглядом по карете и коням.
— Карета крепка… и кони… — произнёс он одобрительно. — Пожалуй, не хуже наших.
Затем его взгляд переключился на меня.
— Молодой человек… как вас там?
— Алексей Алексеевич, — с готовностью напомнил я.
— Так вот, Алексей… скажите-ка: а с какой скоростью идёт кавалькада из трёх карет?
