Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Ничего не щёлкало.

Контакты были либо слишком свежие (явно подсадные), либо слишком сомнительные (аккаунт зарегистрирован две недели назад, тринадцать пустых постов в истории, — сразу в помойку), либо слишком далёкие (Урал, Владивосток — до нас они бы доехали за две недели, и то если бы повезло с транспортом).

Время утекало сквозь пальцы.

Я откинулся на стуле и потёр виски. В молодом теле они пока не болели — гипертонии старой жизни здесь не было, но привычка осталась, и пальцы на автомате массировали кожу над ушами.

Думай, Покровский. Думай.

Что, если зайти с другого конца? Не искать бланки, а искать человека. Конкретно — честного системного администратора с доступом к реестру.

Например, Доркин Аркадий Семёнович сейчас работает в центральном архиве, он честный парень и коррупционную тему в этом возрасте отвергает на рефлексе. А если не Доркин? Если кто-то его коллега, кого я в будущем не встретил, потому что тот раньше уволился или сменил профессию?

Слабая, но идея.

Я придвинул к себе блокнот с уточкой. Взял карандаш. Начал писать имена, которые всплывали из глубин памяти, — все, кого когда-либо знал в связке с ветеринарным архивом в том или ином качестве. Прошлых контактов по паспортам не писал, с ними и так ясно, что не прокатит.

Тринадцать фамилий. Из них семь — женские, значит, сейчас им, скорее всего, до тридцати, и они либо молодые специалисты, либо ещё студентки. Из оставшихся шести — двое сейчас должны быть уже в пенсионном возрасте, и архив они, по моим сведениям, покинули лет за пять до того, как я про них что-то слышал. Остаются четверо.

Я посмотрел на список. Подчеркнул четыре фамилии. И в этот момент…

Колокольчик над дверью звякнул.

Дверь распахнулась.

Ворвались Саня и Ксюша.

Взъерошенные — это слабо сказано. Куртки нараспашку, Ксюшин шарф волочился у неё за спиной, как индейский хвост. Саня с разбегу въехал в пол, оставив мокрую полосу подошв по всей длине приёмной, от порога до моего стола. Ксюша вбежала следом, споткнулась о край коврика, чуть не грохнулась, схватилась за дверной косяк и выдохнула мне прямо в лицо облаком мятного пара от недавно закинутой в рот жвачки.

Оба тяжело дышали, как после стометровки. Грудь ходила ходуном. Лица — красные, глаза — выпученные, волосы — дыбом.

Я откинулся на стуле. Положил карандаш. Сложил руки на столе.

Хмуро посмотрел на обоих.

— Вы чего приперлись? — произнёс я ровно. — У вас два дня выходных.

Саня, всё ещё задыхаясь, выпрямился. Одёрнул куртку. На его лице медленно, как выходит из-за туч солнце перед заморозками, расплылась улыбка. Та самая — сияющая, безумная, авантюрная, с хитро прищуренными глазами и расширенными во всю пасть зубами, — которую я у него видел лишь несколько раз в жизни. И каждый из этих раз предвещал крупные неприятности.

— А вот! — выдохнул он.

И торжественным жестом, с размахом, достойным матадора, вытащил из-под куртки пластиковую папку.

Тёмно-зелёную. Плотную. С надписью «ВЕЩДОК» на боку. Опечатанную тонкой красной лентой, от которой один уголок был уже подорван торопливыми пальцами.

Папку он шлёпнул мне на стол — так, чтобы по всей приёмной прокатился звучный хлопок.

— Вот это вот! — объявил Саня. — Твои!

Мир вокруг меня остановился.

Секунду. Две.

В голове пронёсся один тяжёлый, похоронный удар, будто в колокольне чугунным билом задели в набат.

* * *

Я сидел. Смотрел на папку Комаровой. Именно её: вчера вечером, за кружкой чая, Саня выложил всю историю, а утром за этой папкой должен был заехать Сидоров.

Я поднял взгляд на ребят.

Саня стоял передо мной в мокрой куртке, с улыбкой от уха до уха, и эта улыбка начала потихоньку сползать, потому что он увидел моё лицо. Ксюша за его плечом держалась за косяк и тоже перестала дышать. Рюкзак у неё свесился с плеча, брелок-котёнок качнулся, коснулся её бедра и замер.

Я взял папку. Потянул за уголок. Подорванная лента пошла дальше, обнажая внутренности. Раскрыл.

Внутри лежала стопка бумаг. Плотная, аккуратно сложенная. Листы бумаги с водяными знаками, просвечивающими сквозь кремовую основу. На верхнем экземпляре я разглядел сразу всё, что мне нужно было разглядеть: государственный герб в верхнем углу, название «Ветеринарный паспорт установленного образца», поле для номера реестра, поле для вида существа, отдельная графа для чипирования, поле для отметок Ядра. Плюс — четыре встроенных голограммы на линии отрыва, штрихкод в углу и тиснение серебряной краской по верхнему краю.

Настоящие. До последней буквы настоящие.

Я закрыл папку.

Поднял взгляд уже на Саню. Две секунды посмотрел.

— ДА О ЧЁМ ТЫ ДУМАЛ, ИДИОТ⁈ — взорвался я.

Голос у меня вышел не тот, к которому я привык в этом теле. Не двадцатилетний, юношеский, с ломкими обертонами, а тот, прежний, с жёсткими низкими басами, к которому я прибегал в консилиумах, когда нужно было заткнуть оппонента одной фразой. В этой приёмной, в маленьком Пет-пункте, этот голос ударил в стены, в потолок, в стекло витрины, от окна аж пошла дрожь.

Саня дёрнулся, как от пощёчины. Улыбка окончательно сползла.

— Мих… — начал он.

— Молчи! Сначала я скажу!

Я встал. Тяжело. Стул сзади скрипнул.

Шагнул к Сане, развернулся к Ксюше, остановился между ними в центре приёмной — так, чтобы они оба оказались в поле моего взгляда, — и начал говорить.

— Ты, — я ткнул пальцем в Саню, — балбес без тормозов. Это диагноз, Шестаков, это я тебе при первой встрече поставил и ни разу с того дня не пересматривал. С тобой, в общем-то, и разговор короткий: пока ты дышишь, ты влипаешь, и я к этому привык. Но ты, — палец развернулся в сторону Ксюши, — ты-то куда смотрела⁈ Ты же умная девочка, Ксюха! Ты же в операционной сталью работаешь, ты же врача из себя растишь, а не уличную мошенницу! Тебя куда этот придурок потащил⁈

Ксюша втянула голову в плечи. Очки у неё сползли на самый кончик носа, и за линзами уже поблёскивало чем-то подозрительным.

— Мы… — она сглотнула. — Мы хотели как лучше, Михаил Алексеевич. Для петов.

— Для петов⁈

Я обернулся к Сане — и снова к Ксюше, — и снова к Сане.

— Вы, ребята, понимаете, чем вы занимались последний час⁈ Вы обокрали государственного инспектора! Прямо под её