Лекарь Империи 18 - Александр Лиманский
— Разбудить⁈ — его голос взлетел на полоктавы. — Вывести из медикаментозного сна? Вы… вы отдаёте себе отчёт, что пропофол ещё не полностью элиминировался? Что рокуроний нужно реверсировать сугаммадексом? Что когда он очнётся — а он очнётся дезориентированным, в незнакомом месте, с трубкой в горле — у него начнётся болевой шок, двигательное возбуждение, судороги? Мы только что провели операцию по похищению пэра из охраняемой реанимации, и вы предлагаете его разбудить⁈
Бартоломью выслушал эту тираду с выражением терпеливого снисхождения, присущим существам, которые слышали аргументы пострашнее за свои девять столетий.
— Симбионт укоренён в сознании, доктор Пендлтон, — произнёс он… — «Корона» — не опухоль, которую можно вырезать, пока тело спит. Она врастает не только в нервную ткань, но и в разум. В структуру личности. Чтобы разорвать связь между симбионтом и носителем, хозяин должен быть в сознании и сопротивляться. Его воля, его желание жить, его «я» — это единственный инструмент, который способен ослабить хватку «Короны» настолько, чтобы целитель мог вмешаться.
— А если нет? — спросил я, не обращая внимания на изумленный взгляд Пендлтона. — Если мы попытаемся подавить «Корону», пока он спит?
Бартоломью посмотрел на меня, и в его тёмных собачьих глазах я увидел ответ раньше, чем он его произнёс.
— Тогда «Корона» заберёт разум милорда с собой. В пустоту. Тело останется живым, но разум… — он не договорил и покачал тяжёлой головой. — Вегетативное состояние, сэр. Необратимое.
Кардиомонитор пикал. ИВЛ шипел. Дождь барабанил по окну, за которым медленно светлело лондонское утро.
Я смотрел на лицо Кромвеля. Он еще не знал, что когда проснётся обнаружит себя в чужом месте, с чужими людьми, с трубкой в горле и с болью, которую ему предстоит вытерпеть.
— Он будет крайне недоволен, джентльмены, — добавил Бартоломью, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо похожее на чёрный юмор. — Лорд Кромвель — человек властный, гордый и не привыкший к обстоятельствам, которые он не контролирует. Пробуждение в незнакомом месте с незнакомыми людьми будет для него… стрессом.
— Он переживёт, — сказал я. — Потому что альтернатива — не пережить вообще.
Я повернулся к Ордынской. Она стояла у кровати, положив руку на перила, и смотрела на меня спокойно, ожидая решения. Потом к Артуру. Тот стоял бледный, с шприцем в руке, и я видел, как борются в нём врач и человек: врач понимал логику, человек боялся последствий.
— Отключайте седацию, — сказал я. — Артур, готовь сугаммадекс для реверсии миорелаксанта. Ордынская, следи за гемодинамикой. Как только он начнёт приходить в себя — мне нужно будет всё ваше внимание. Мы будим лорда Кромвеля…
* * *
Интерлюдия. Муром. Диагностический центр.
ВИП-палата номер семь превратилась в штаб.
Александра Зиновьева стояла у кровати Елизаветы и раздавала приказы голосом, который не допускал ни возражений, ни промедлений. Очки она сняла и сунула в карман халата — они мешали, запотевали, и без них её лицо казалось непривычно открытым и жёстким.
— Тарасов, проходимость дыхательных путей. Запрокинь голову, выдвини челюсть, оцени обструкцию. Если нужно — готовь ларингоскоп.
— Сделано, — Тарасов уже стоял у изголовья. — Дыхательные пути свободны. Дыхание самостоятельное, но поверхностное. Двадцать восемь в минуту. Сатурация восемьдесят три. Подключил кислород через маску, десять литров.
— Величко, катетер в центральную вену. Подключичная, справа.
Семён кивнул и начал разворачивать набор для катетеризации. Его руки двигались уверенно — тремора, который преследовал его в первые месяцы в Центре, давно не было.
Обработка кожи, разметка анатомических ориентиров, прокол. Тёмная кровь хлынула в шприц — позиционирование правильное. Он ввёл проводник, расширитель, катетер. Зафиксировал. Подключил инфузию.
— Готово. Доступ есть.
— Коровин, — Зиновьева повернулась к фельдшеру. — Срочно: развёрнутая биохимия, полная токсикология, посевы крови на стерильность и коагулограмма. Всё в режиме цито.
Захар Петрович молча набирал пробирки. Его лицо было спокойным и сосредоточенным, и Семён подумал, что Коровин, вероятно, выглядел точно так же, когда лечил холеру в девяностых: ни паники, ни суеты, только работа.
Штальберг сидел у изголовья кровати.
Семён никогда его таким не видел. Барон Ульрих фон Штальберг — инвестор, делец, человек, для которого мир делился на «прибыль» и «убытки», а эмоции были роскошью, не совместимой с бизнесом, — сидел на стуле, сгорбившись, и держал руку Елизаветы обеими ладонями. Его пальцы дрожали. Он не отрывал взгляда от её лица и бормотал, тихо, монотонно, как молитву:
— Она просто пила чай… Просто сидела и пила чай, улыбалась, рассказывала что-то… а потом уронила чашку и упала… Просто упала… Сделайте же что-нибудь, вы же лекари, сделайте что-нибудь… Где Разумовский когда он так нужен?
— Барон, — Зиновьева обернулась к нему, и голос её, жёсткий и командный секунду назад, стал мягче, но не менее твёрдым. — Нам нужно работать. Пожалуйста, выйдите за стеклянную перегородку. Вы нам мешаете.
Штальберг поднял на неё глаза. В них стояла такая мольба, такое оголённое, беззащитное отчаяние, что Семён отвёл взгляд. Это было слишком интимно, слишком больно, чтобы на это смотреть.
Барон — жёсткий, расчётливый, иногда невыносимый барон, которого Тарасов десять минут назад крыл матом за балаган с «Днём открытых дверей», — сейчас был просто человеком, теряющим кого-то, кого он любил.
— Пожалуйста, — повторила Зиновьева тише. — Мы сделаем всё, что можем. Но нам нужно пространство.
Штальберг разжал руки. Встал. Тарасов поддержал его за локоть. Барон качнулся и вышел за стеклянную перегородку, за которой стоял ряд стульев для посетителей. Сел. Упёрся лбом в стекло и замер.
Команда работала.
Чёрная сетка на коже Елизаветы продолжала расползаться. Она перебралась на грудную клетку и спускалась к животу, и теперь девушка выглядела так, словно на её тело наложили трафарет из тончайших чёрных нитей. Кожа по-прежнему ледяная на ощупь. Температура по-прежнему сорок один.
Семён стоял у монитора и следил за цифрами. Давление: восемьдесят на пятьдесят. Пульс: сто пятьдесят два. Сатурация: восемьдесят один, и ползёт вниз. Температура: сорок один и четыре.
Он косился на подоконник. Шипа сидела там, вытянувшись в струну, и смотрела на Елизавету неотрывно, и её зелёные глаза горели в полумраке палаты, как два изумрудных огонька.
Семён не знал, что видит Шипа. Но по тому, как она напряжённо, не моргая, с прижатыми к голове ушами смотрела за происходящим, он понимал: то, что происходит с этой девушкой, пугало даже духа.
Прошёл час. Результаты экспресс-анализов доставили из лаборатории.
Зиновьева забрала распечатки у курьера, ушла в ординаторскую и закрыла за собой дверь. Тарасов, Семён и Коровин стояли в коридоре у стеклянной перегородки палаты. За стеклом на кровати лежала Елизавета. Чёрная сетка добралась до бёдер. Кардиомонитор пищал ровно
