Системный Друид. Том 3 - Оливер Ло
Хельга пригласила меня на ужин через Борга, и тот передал приглашение с такой неловкой мимикой, будто произносил что-то запретное.
«Хельга просила зайти, если время есть. К ужину. Сказала, пирог испечёт».
По тому, как он отводил глаза и почёсывал подбородок, было ясно: приглашение исходило от них обоих, но Борг скорее бы признался в любви к кружевам, чем произнёс это вслух.
Я понимал, зачем она это делала. Хельга видела, как Борг менялся рядом со мной. Охотник, который ещё недавно гнил в собственном доме, обложившись пустыми бутылками, теперь стругал новые ставни, чинил забор, учил стрелять из лука и ходил на совместные охоты.
Хельга связывала это с моим появлением, и она была права, хотя заслуга принадлежала, скорее, Боргу, который нашёл в себе силы подняться, когда его ткнули носом в бадью с ледяной водой.
Для Хельги я был кем-то вроде счастливой приметы: человеком, рядом с которым мужчина, ставший ей дорог, возвращался к жизни. Она выражала благодарность единственным доступным ей способом: кормила.
Борг сидел напротив, расправившись с первой порцией и принявшись за вторую. Его лицо было спокойным, расслабленным, и когда Хельга наклонилась подлить ему молока, он коснулся её руки пальцами, мимолётно, легко, почти незаметно, и она улыбнулась, опустив глаза к крынке.
Я ел молча, наслаждаясь едой и покоем. Тепло от печки разливалось по комнате, запах яблок и корицы мешался с дымком берёзовых дров, и в этом доме, где раньше воняло перегаром и кислой бедой, теперь пахло жизнью.
Борг рассказывал о том, как вчера выследил лису, которая повадилась таскать кур у соседа, и как пришлось поставить силок с серебрянкой вдоль, только без потока маны, потому что рядом с деревней та была слишком слабой, и вместо неё он использовал куриные шкурки, размазанные по тропке. Лиса попалась к утру, Борг отнёс её за версту от деревни и выпустил, а соседу посоветовал починить забор вокруг курятника, потому что дыра в нём была такой, что в неё пролез бы медведь, не то что лиса.
Хельга смеялась, подперев щёку ладонью. Борг ворчал, что смешного тут мало, и продолжал рассказывать с удовольствием, которое он даже не пытался скрыть.
Я доедал пирог, когда с улицы донёсся шум.
Сначала далёкий, приглушённый, похожий на обычную возню в таверне, которая была совсем недалеко. Такая бывала по вечерам, когда мужики вваливались после работы и делили скамейки и кружки. Потом громче, резче, и в общем гуле прорезался звук, который заставил меня отставить миску.
Надрывный и болезненный крик.
Борг поднял голову от тарелки. Хельга замерла с ковшиком в руке. Мы переглянулись.
Я встал, отодвинув табурет, и шагнул к двери.
Вечерний воздух ударил в лицо холодом и запахом дыма из печных труб. Улица была тёмной, освещённой только жёлтыми прямоугольниками окон и далёким рунным фонарём над входом в таверну. Оттуда, от таверны, катился шум, голоса, топот, скрежет мебели, и над всем этим стоял крик, протяжный, задавленный, переходящий в хрип.
Я двинулся по улице быстрым шагом, и Борг шагнул следом, я слышал тяжёлую поступь за спиной.
Расстояние до таверны — полторы сотни шагов, я покрыл за полминуты. Дверь таверны распахнута настежь, внутри горели масляные лампы, оранжевые отсветы плясали на лицах людей, столпившихся у стен полукругом, сбитых в стадо испугом.
Я шагнул через порог.
Картина развернулась передо мной целиком, как со страниц дурной хроники.
Карл, сын кузнеца Фрама, стоял на коленях у опрокинутого стола. Правая рука была заведена за спину, вывернута в локте под углом, от которого сустав побелел, а кожа натянулась до блеска. Его лицо было искажено болью, мокрое от пота, рот раскрыт в хрипе, который уже перестал быть криком, выродившись в сиплое, прерывистое стенание.
Над ним стоял Дейл. Тёмные волосы молодого авантюриста упали на лоб, скулы заострились от усилия и удовольствия, пальцы давили на заломленное запястье Карла, медленно, с контролем, который выдавал человека, умеющего причинять боль дозированно. На его губах застыла полуулыбка, расслабленная и внимательная, как у мальчишки, отрывающего крылья стрекозе. Он наслаждался этой ситуацией.
Коул стоял в трёх шагах правее, лицом к залу, и его вытянутая ладонь держала преграду, невидимую стену, разящую густой маной, за которой топтались Томас и Пауль, дёргаясь вперёд и отскакивая, как мухи от стекла. Воздух вокруг ладони Коула рябил мелкой дрожью, и каждый толчок парней гасился мягким упругим сопротивлением, отбрасывая их на полшага назад.
Толпа стояла по стенам, и никто не двигался с места. Грюн за стойкой побелел. Олаф сидел в своём углу, впившись пальцами в край стола, его глаза горели бессильной злобой. Три женщины, зашедшие за хлебом к Грюну, прижимались к дальней стене, закрывая рты ладонями.
В моей груди сжалась тугая, и до боли знакомая пружина.
Тело подобралось, мышцы натянулись, вес перетёк на переднюю ногу. Кулаки сжались и разжались, проверяя хватку. Глаза обежали зал, фиксируя позиции: Дейл слева, Коул справа, толпа по стенам, Карл на полу, двое парней за барьером. Расстояние до Дейла — четыре шага. До Коула — шесть. Барьер не очень сильный, Ученик, точно не больше. Из того, что я уже мог понять, питается концентрацией мага, стоит, пока он держит руку и внимание.
Глава 6
Чужие правила
Молниеносный Шаг сорвал меня с порога. Мир сплющился в электрическую полосу, лица, столы, лампы слились в размытую ленту, и когда зрение вернулось, я стоял за спиной Коула, в полуметре от его затылка. Блондин ещё держал ладонь вытянутой, каменная стена ещё перегораживала проход перед Томасом и Паулем, его глаза ещё были направлены вперёд, на местных парней.
Лоза выстрелила из левой ладони серебристо-зелёной плетью, обвилась вокруг вытянутого запястья Коула и рванула вниз, заламывая руку к полу. Стена рассыпалась в пыль, как сухой песчаник, и Томас с Паулем, упиравшиеся в каменную преграду, по инерции качнулись вперёд, но я уже не смотрел на них.
Коул дёрнулся, рот раскрылся для крика, левая рука метнулась к поясу, пальцы сложились в жест, мана сгустилась между ними — земля под ногами дрогнула, готовая ответить на призыв. Быстрый, тренированный рефлекс, вбитый гильдейской школой.
Каменная Плоть загудела на правом кулаке, окаменевшие костяшки вошли Коулу под рёбра с глухим ударом, от которого его тело сложилось пополам, выплёвывая воздух вместе со слюной.
