Когда шепот зовет бурю - Владислав Добрый
Не армия. Вольница. Анархия, держащаяся только на нескольких условностях. С другой стороны, эта анархия, если уж решила достичь цели, то низовая инициатива работает не хуже любой руководящей и направляющей воли партии. Строились вот такие походные мельницы, рылись отхожие места и канавы, ковалось оружие. И даже совершались вылазки. Вчера двое отчаянных рыцарей соорудили плот и ночью попытались заплыть по озеру за стены. До этого Вирак, так же ночью, умудрились подобраться к стенам и буквально поджечь своей магией одну из башен. Только благодаря хладнокровию дядьки Гирена я не скомандовал общий штурм. И это оказалось правильно. Огонь вскоре потушили, хотя башня серьёзно пострадала.
С другой стороны, и осаждённые явно принадлежали той же культуре. Они изобретательно чинили стену, а если снаряды онагров били слишком уж эффективно, опускали поверх частокола деревянный щит с мешками, набитыми сеном, как бы подкладывали подушку. Недавно умудрились построить за стеной высокий помост, соорудить там что-то очень похожее на наш требушет и разбить нам несколько осадных щитов, прежде чем вся конструкция не рухнула.
Пора было заканчивать эту осаду. И завтра я планировал начать штурм. В лагере об этом знал только я. Хотя догадывались, наверняка, многие. Всё было готово. Четыре насыпи почти готовы и две готовы наполовину. Но мне и не нужно доводить их до самого края противоположного берега Вонючки. У меня были готовы переносные штурмовые мостки. Сбитые из крепких брёвен настилы на колёсах вполне покроют оставшиеся десятки метров. И по ним пройдут два тарана, которые подступятся к воротам. Это для отвлечения внимания. Основной удар нанесут двенадцать повозок со штурмовыми лестницами. Большие, неповоротливые, с цельнодеревянными колесами. Влекомые укрытыми внутри големами, защищёнными толстыми деревянными стенами, с большими штурмовыми раскладными лестницами наверху, именно они должны были гарантировать, что огромная толпа моей пехоты окажется на стене почти мгновенно.
Причём, если я хоть немного понимаю местных, увидев, что есть такая возможность, сеньоры-рыцари закусят удила не хуже боевых коней, спрыгнут с седел и полезут на стену, расталкивая пехотинцев и друг друга. За славой — в первую очередь. Но и за добычей — не в последнюю.
Разумеется, я не хотел ставить всё на одну карту, поэтому на всякий случай соорудил штурмовые щиты, похожие на передвижные дома без двух стен. Подведя их и работая внутри, землекопы и долгобороды могли попросту разрушить стену. Подрыть. Тут этот глагол ещё не трансформировался в «подорвать».
Я счастливо улыбнулся, чувствуя, как в груди тёплым комочком ворочается ожидание завтрашнего штурма. Я любил свою работу.
А потом я вспомнил, зачем я оказался рядом со своей походной палаткой, и почувствовал, как счастливая улыбка сменяется той, кривой, как от холодного дождя.
Я вошёл внутрь. Зартан вскочил из-за своего импровизированного стола и склонился. Ему не хватало практики и… внутреннего благородства? Выглядело слишком жалко. Видно, что человек себя ломает. Я подошёл ближе и сказал:
— Можете не кланяться, если не желаете, сеньор Зартан.
— Вы это уже говорили, — Зартан поднял умное и волевое лицо. — Но не могу ничего с собой поделать. Привычка тела.
— Скажите, — я поймал его взгляд и воспользовался этим для неожиданного вопроса. — Думаете, мы станем друзьями?
— Нет, — обескураживающе прямо ответил он. — Не в этой жизни. Мы слишком разные. Но я думаю, будет неплохо, если мы подготовим почву для союза в следующей.
Я отвернулся и подошёл к его пачке листков, покрытых аккуратными значками языка Древней Империи.
— Что вы вспомнили сегодня?
Зартан улыбнулся.
— Вы будете довольны, сеньор герцог. Сегодня я описал Кузню Душ. И там нет ни слова лжи. И я ничего не утаил. Я написал всё, что вспомнил. И даже описал процесс её создания. Вон та стопка листов.
Я прислушался к его голосу и сердцебиению. Не похоже, что врёт. Я взял указанную кипу бумаги, сложенную в кожаную сумку.
На мой первый прямой вопрос о Кузне Душ Зартан долго молчал, а потом сказал, что помнит лишь смутные обрывки. Иногда к нему приходят воспоминания — но как озарения. Понимание. И это трудно оформить в связный рассказ.
Это был момент истины. В этот момент мне следовало либо перейти к пыткам, либо поверить ему. Я ему, разумеется, не поверил. И всё же, идея пыток мне тоже не понравилась.
Строго говоря, даже с учётом желания убить меня и всех, кто рядом со мной, незадолго до своей «смерти» в подземелье Таэна Зартан был ко мне, скорее, доброжелателен. В последние минуты, как мне кажется, он даже перестал сопротивляться.
Да и сейчас он не казался чудовищем. Рожа у него угрюмая, но не страшная. За него, как лекаря, даже уже просил Однорукий, и люди из бранкотты, которых он лечил и с которыми жил, отзывались о нём как о человеке жёстком, но при этом самоотверженном. Старался лечить всех. Даже големов.
Это плохо вязалось с моим представлением о вампирах как о существах крайне эгоцентричных. Я и сам, чего уж, в основном сконцентрирован на себе.
Но главное — я тоже так помнил свою прошлую жизнь в этом мире. Выхватывал знания, как из сна. Без связи с контекстом, без начала и конца. Я понимал его как никто другой — я тоже был такой же.
И тогда Зартан предложил изложить всё, что вспомнит, на бумаге. Записать. Сказал, что раньше так всегда делали, если Вечный долго не мог вспомнить себя. Или что-то важное. Писать — помогает. Я велел снабдить его бумагой и оставил на несколько дней. Дни складывались в недели. Дела днём, пиры вечерами. Но иногда я приходил и забирал плоды его труда.
— Надеюсь, ты не соврал и написал всё, что вспомнил? — задал я свой обычный вопрос и присмотрелся к Зартану. Тот почти небрежно отмахнулся:
— Мой герцог, разумеется. Всё, что вспомнил. Вы спрашиваете это всегда, когда приходите. Поймите, сеньор, сейчас я нуждаюсь в вас. В этом новом, странном мире у меня есть лишь знания о том, чего нет. Но нет ни возможностей, ни силы. Но она есть у вас. И потому я лишь смиренно стараюсь быть полезным для вас.
В конце он малость соврал. Голос чуть дрогнул, сердце забилось быстрее. Люди — социальные животные. Большинство из нас на биологическом уровне не терпят ложь. Потому что ложь — это
