Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева
Полуживой, явно доживающий последние дни старик никак не мог быть отцом Васеньки. А значит, он от любовника. А судя по реакции Туршинского, он и был отцом того несчастного малыша! Поговаривали, что у графа в Петербурге имелась любовница. А такая красивая барыня как эта идеально подходила на эту роль.
В душе всё сжалась от одной этой мысли…
И все же я отказывалась в это верить. Ведь граф Туршинский содержал сиротский приют и переживал за таких детей всем сердцем. Не мог он отказаться от собственного сына, не мог! Если только его полюбовница не скрыла от графа свое интересное положение так же, как и от своего мужа…
— Да и припоминать нечего, ваше сиятельство. Не видела я прежде ни этого господина, ни его супругу, — уверенно сказала я и отвела взгляд...
Обратный путь прошел в тягостном молчании. Граф не проронил ни слова, уставившись в запотевшее окно, сквозь которое проступали расплывчатые огни вечернего Петербурга.
В воздухе будто бы витали невысказанные подозрения и упреки. Я сидела, вжавшись в угол, и чувствовала, как каждый стук колес по булыжнику отдавался в моем сердце.
Как и следовало ожидать, граф довел меня до самого парадного, отворил тяжелую дверь и отступил на шаг.
— До завтра, Настасья Павловна.
Это прозвучало на удивление сухо и официально.
Поклон графа тоже был безупречен и холоден. После чего, не дожидаясь моего ответа, Туршинский развернулся и быстрым шагом направился к поджидавшей его карете. И я вдруг с предельной ясностью поняла, что исчезла та теплота, что за несколько дней успела между нами зародиться. На её месте осталась лишь гнетущая, мучительная пустота…
На следующее утро у подъезда, как и было обещано, нас ждала графская карета.
Всю дорогу я молчала, обнимая горячего и слабо всхлипывающего Феденьку. Акулина же, открыв рот, завороженно смотрела в окно.
Каково же было мое изумление, когда я узнала, что нашим доктором оказался сам Николай Васильевич Склифосовский! Тот самый!
Войдя в приемную знаменитого хирурга, я увидела там и графа Туршинского.
Он стоял у окна, бледный и серьезный. И в этот момент он казался мне не всемогущим барином, а обычным пациентом. К тому же, таким же напуганным, как я и Феденька.
Медицинский осмотр был тщательным и долгим. Почтенный, седовласый доктор с золотыми очками на переносице внимательно выслушал мальчика, постучал пальцами по его худенькой грудке и нахмурился.
— Дело серьезное, — наконец, отчеканил он, обращаясь больше к графу, чем ко мне. — Катаральное воспаление приняло дурной оборот. Операция рискованная, но иного выхода я не вижу. Промедление смерти подобно.
В воздухе повисла звенящая тишина.
Я смотрела на графа, ища в его глазах поддержки. Он же, побледнев, лишь сжал набалдашник трости так, что костяшки его пальцев побелели.
— Когда? — спросил граф глухо.
— Чем скорее, тем лучше. Завтра, коли на то будет ваша воля. У меня есть всё необходимое и ассистенты.
Туршинский медленно кивнул, и его взгляд скользнул по лицу Феди.
— Располагайте мной, доктор. Делайте все, что потребуется. Все издержки я беру на себя.
В тот миг я почти поверила, что он — чуткий и добрый человек, отчаянно пытающийся спасти ребенка. Но тень госпожи Голохвастовой стояла между нами, не позволяя забыть о той страшной догадке, что отравляла мое сердце.
Глава 20
Последующие часы слились для меня в какой-то непрекращающийся кошмар. Но мы с графом, словно по молчаливому согласию, превратились в союзников, объединенных одной бедой.
Склифосовский распорядился разместить Феденьку в отдельной палате, дабы у меня и графа была возможность находиться с ним рядом.
Я горячо убеждала Туршинского в том, что он и так сделал всё от себя возможное, и что я сама присмотрю здесь за мальчиком. Но граф меня и слушать не хотел и не отходил от Феденьки и меня ни на шаг.
Лишь иногда Туршинский ненадолго выходил из палаты, дабы обсудить с помощником свои текущие дела, требующие его внимания. Я же сидела рядом с кроватью, не в силах оторвать взгляд от мальчика, и молилась так, как не молилась никогда.
В эти тревожные минуты я вновь увидела в Туршинском не холодного аристократа, а чуткого сострадательного человека…
Неожиданно он принес мне стакан воды, и его пальцы случайно коснулись моих. Отчего я вздрогнула и испуганно посмотрела на графа.
Такой жест считался непозволительным.
Тем более, он был барином, а я его подопечной. Да нас разделяла целая пропасть и всевозможные приличия, которые не нарушались даже в такие минуты!
Граф, должно быть, прочел на моем лице страх. И его губы тотчас тронула едва заметная, усталая улыбка.
— Успокойтесь, Настасья Павловна, — тихо произнес Туршинский, и его голос прозвучал на удивление душевно и просто. — В такой час не до глупых правил. Забудьте о них, прошу вас.
Мне показалось, что в его взгляде не было ни насмешки, ни дурного умысла. Лишь странная, обжигающая теплота, от которой мое сердце забилось еще сильнее. И вовсе не от страха, а от чего-то иного, куда более опасного…
— Я вас не боюсь, не подумайте ничего такого, господин граф. Просто я сильно переживаю за Феденьку.
— Верьте в науку, Настасья Павловна. Тем более, Николай Васильевич — лучший в своем деле.
— Я знаю и верю, ваше сиятельство, — прошептала я в ответ, и мне почудилось, что в эту секунду мы понимали друг друга без слов.
Но, несмотря на такое духовное сближение, я вновь и вновь ловила на себе его испытующий, тяжелый взгляд. Причем, в глазах графа читалась не просто тревога за мальчика, а какая-то внутренняя, мучительная борьба. Ведь Туршинский смотрел на меня так, словно пытался разгадать загадку, от которой зависело что-то важное. Это был взгляд человека, разрывающегося между доверием ко мне и неприязнью...
Вечером, когда Федя, наконец уснул, я встала и подошла к окну.
— Вам необходимо подкрепиться и отдохнуть, — произнес граф, неслышно подойдя ко мне. — Завтра вам потребуются силы.
— Не могу я, ваше сиятельство, — покачала я головой. — Сердце не на месте, кусок в горло не идет.
Он не стал настаивать, просто подошел ближе и посмотрел на засыпающий город. А за высоким окном один за другим зажигались огни Петербурга.
Вдали темнел массивный силуэт Исаакия, а цепь фонарей на набережной искрилась, словно волшебное ожерелье. И от всей этой холодной строгой красоты веяло таким вечным покоем, что становилось почти невыносимо от того, что рядом лежал больной ребенок.
Казалось, сам город равнодушно взирал на
