В тени Великого князя - Никифор Гойда

Никифор Гойда

Фельдшер XV века. Книга 2. В тени Великого князя

Пролог

Зима 1472 года. Новгород.

Я стал своим. Уже не плевали мне вслед, не шептались за спиной, не называли ведьмаком. Меня искали — когда болел ребёнок, когда гноилась рана, когда в доме гасла свеча надежды.

Я был лекарем. А ещё — мужчиной, который умел выживать.

Сумка, что я принёс с собой из прошлого, почти опустела. Но в голове остались знания, которые здесь считались чудом. Я больше не чужак. У меня есть дом. Рядом — Марфа. В этих стенах тепло.

Но весть от князя пришла морозным утром — и всё изменилось.

Болезнь и смерть, что я знал здесь, — были лишь началом. За пределами мирных деревень лежит другая Русь — выжженная, страдающая, пограничная. Где уже слышны крики и ржание чужих коней. Где кровь льётся не из-за травмы — а по воле стали и ярости.

Князь зовёт. А я — иду. Потому что когда рушится жизнь — нужен не меч. Нужен тот, кто умеет остановить смерть.

Глава 1

Весна 1472 года. Новгород.

Город изменился. Ветра московской власти разметали остатки новгородского своеволия. Печати Ивана III висели теперь над теми местами, где ещё недавно заседали вольные посадники. Некоторые исчезли — навсегда. Некоторые остались, но с потухшими глазами и дрожащими руками. Жизнь шла, но воздух будто стал гуще. Даже весна казалась сдержанной, как и всё здесь теперь.

Я жил в Новгороде уже больше трёх месяцев. С того самого Рождества, когда мы с Марфой, собрав нехитрые пожитки, отправились из Глухарёво в новый, большой и, как мне тогда казалось, более безопасный мир. Удалось не просто переехать — удалось выжить, обосноваться, поставить на ноги лазарет и даже найти поддержку среди нескольких боярских домов. Медленно, но шло дело. Пациенты поступали ежедневно. Некоторые — с пустяками, некоторые — на краю смерти. Я делал то, что умел. Лечил. И молился, чтобы не опоздать.

Жили мы просто. Нам выделили двухкомнатную избу на окраине, неподалёку от Ярославова дворища. Окна выходили на реку, и по утрам, когда я вставал первым, слышал, как лёд ломается под тающим солнцем. Марфа обустроила всё по уму — полки, мешочки с травами, котёл, обеденный уголок. Иногда по ночам она засыпала у очага, перебирая корешки и сушёные цветы. Я подходил, поправлял одеяло, смотрел на её лицо и чувствовал: вот она — настоящая жизнь. Пусть и в XV веке, но настоящая.

Утром мы вставали рано. Я шёл в лазарет, Марфа — на местный торг: договаривалась с женщинами о травах, обменивала соль на коренья, приносила вести. Наш дом постепенно стал местом, где собирались не только больные, но и те, кому просто нужно было слово, совет, тепло. Люди привыкали. Не все, конечно. Но никто уже не плевал нам вслед — наоборот, стали относиться с уважением и даже благодарностью.

Иногда я устраивал короткие беседы — учил женщин, как пеленать младенцев, как ухаживать за ранами, как распознавать симптомы лихорадки. Писал простые схемы, показывал жестами, рисовал углём на доске. Один мужик, которого я лечил от тяжёлой кишечной хвори, сказал потом, что впервые в жизни понял, зачем мыть руки перед едой. Я тогда хмыкнул — с чего-то же надо начинать.

Я работал много. За зиму случалось всякое — и гнойные абсцессы, и резаные раны, и бронхиты у детей, и тяжёлые роды. Однажды привезли стражника с глубоким ранением от копья — рана в плече, кровь хлестала, кость обнажилась. Работал при свете лучины, зашивал в три слоя, промывал отваром зверобоя и мёда. После того случая слухи дошли до самого архиепископа. Но официально ко мне пока не обращались. Теперь ко мне относились не как к чужаку, а как к лекарю, которому можно доверять. Я стал своим среди новгородцев — не с первого дня, но честным трудом и делом заслужил уважение. Даже самые упрямые начали кивать в знак приветствия, а на торгу иногда подмигивали добродушно — мол, вот идёт наш доктор.

Сложнее всего было учить людей элементарной гигиене. Я потратил неделю, чтобы объяснить двум пожилым женщинам, что воду из реки нельзя пить прямо так, без кипячения. Они кивали, благодарили — а через день я лечил их в лихорадке. Тогда я взял деревянную чашу, налил в неё ресной воды, показал, как она мутнеет при кипячении, как исчезает запах. Люди начали слушать. Немногие. Но начали. А главное — начали спрашивать. И это было важнее всего.

Парень подцепил сыпь, высокую лихорадку, понос и кровь в испражнениях. Я заподозрил дизентерию, срочно изолировал его, промывал, поил отваром из дубовой коры и сушёной черёмухи, сменял подстилки. На четвёртый день он пошёл на поправку. А на пятый его отец, купец Прокофий, пришёл лично — с благодарностью, с дарами, с предложением поставить лавку рядом с лазаретом. Так в доме стало появляться больше муки и соли, а на пороге — меньше настороженных взглядов.

Я даже начал записывать простейшие наблюдения в тетрадку — что помогает, что не помогает, как реагируют люди, сколько дней длится та или иная хворь. Писал ночами, пока Марфа спала. Иногда она просыпалась, садилась рядом и спрашивала:

— Опять пишешь свои тайны?

— Не тайны, — отвечал я. — Просто чтобы потом не забыть. Чтобы другим было легче.

В тот день я как раз закончил промывать гнойную язву на ноге у старого плотника. Дело несложное, но воняло — жуть. Плотник сжимал зубы, а я думал, чем бы залить этот запах, когда во двор вошла Марфа.

— К тебе с печатью, Дима… Из Москвы.

Я вышел и увидел троих. Один — высокий, с кожаным тубусом. Второй — молчаливый, в кольчуге. Третий держал под уздцы лошадь. И все трое смотрели на меня, как на того, кому вот-вот скажут нечто важное.

— Дмитрий, фельдшер из новгородской земли? — спросил высокий, не раскрывая тубус.

— Да. Я.

— Я — дьяк Василий Лопас. Прибыл по приказу Великого князя Московского. Вам надлежит немедленно прибыть в Москву. Лично ко двору. О цели будет сообщено позже.

Я кивнул. Внутри всё сжалось. Марфа застыла рядом.

— Сколько есть времени на сборы? — спросил я.

— Минимум. Выезд сегодня же. Ваше имущество — по возможности.