Пространство - Джеймс С. А. Кори
– По ком звонит колокол? Да, это мысль. Тридцать шесть, – сказал я и, когда Альберто свел брови, пояснил: – Ты говоришь, нас было тридцать пять и осталось тридцать четыре, но было-то нас тридцать шесть.
– Брауна больше никто не считает, – сказал Альберто. Он отправил в рот щепоть дробленки и подержал пищу за щекой, всасывая бульон, прежде чем проглотить мерзкую кашицу. Самый лучший способ есть астерскую дробленку. – И тебя они не стали бы оплакивать, если бы потеряли, – добавил он и повернулся ко мне. В глазах у него стояли слезы. – Я стал бы.
Я не понял, какую потерю он подразумевает: как с Брауном, который уже откололся от коллектива, или смерть, как с Квинтаной, но не стал уточнять. Может быть, оставшиеся не видели разницы, покинуть зал мертвым или проданным марсианину. Полагаю, Альберто это и хотел сказать.
Мы оставили недоеденную дробленку и легли вместе. Он старался не давить мне на правый бок, чтобы не тревожить рану. Боль, неведение о положении Брауна и – необъяснимый для меня – громкий плач Ван Арка и Фонг всю ночь не давали мне спать. А утром Браун вернулся.
Включили свет, открыли дверь, и охрана ввела его в зал. Он изменился за то время, что провел без нас. Все столпились вокруг него, но он высвободился и подошел ко мне. Глаза у него блестели, как в лучшие времена на Фебе и станции Тот. Я поднялся ему навстречу, и он, схватив меня за плечо, оттянул туда, где нас не могла слышать охрана и остальные.
– Вы были правы, – произнес он. – Я три дня убил на эту заразу, но вы правы.
– Вы им сказали?
– Сказал, – кивнул он. – Они подтвердили. Когда выйду отсюда, клянусь, я…
Нас прервал крик охранника. В тот день группой охраны командовал крупный седой мужчина, который сейчас и подходил ко мне с винтовкой на изготовку.
– Генюг ля ту! Не разговаривать, сабе?
Браун повернулся к охране:
– Он тоже из наноинформатики. Он мне нужен, чтобы…
Охранник оттеснил его с мягкостью, в которой было больше пренебрежения, чем злобы.
– Ты, идешь ты, – сказал он, дулом винтовки указывая на меня.
Сердце у меня расцвело, кровь обратилась в свет и хлынула в капилляры глаз и губ. Я был огнем и светом. По крайней мере, так я себя чувствовал.
– Вы мне? – переспросил я, но охранники, не вступая более в разговоры, взяли меня в каре и вывели за дверь. Я оглянулся на закрывающуюся створку и успел увидеть, что Браун с Альберто стоят рядом, с разинутыми ртами глядя мне вслед. Надо полагать, оплакивали жизни, которые могли бы прожить. Дверь закрылась, отрезав их. Или меня.
Проходя коридорами станции, охрана молчала, и я не пытался завязать разговор. В помещении, куда меня привели, имелся стол из ламинированного бамбука, четыре мягких стула и графинчик, кажется, с охлажденным чаем. Седой кивнул мне на стул. Через несколько минут в комнату вошла женщина. По темным волосам и разрезу глаз я определил восточноазиатских предков. Форма тела и несколько увеличенная голова сказали мне, что она астер.
– Доктор Кортасар, – начала она. Ее выговор отличался от других, акцент был легким, как у ведущего новостей. – Сожалею, что мы раньше не беседовали. Меня зовут Мичо Па.
– Па, – повторил я, поскольку ее военная выправка намекала, что обращаться к ней по имени не стоит. Легкая улыбка женщины подтвердила мою догадку. Седой мужчина что-то сказал на астерском волапюке, так быстро, что я не уловил смысла, и Па кивнула.
– Верно ли я поняла, что вы имели возможность рассмотреть те же данные, что и доктор Браун?
Я сложил руки на коленях и до боли сжал кулаки.
– Да, он мне показал.
– Вы сумели сделать какие-то выводы?
– Да, – сказал я.
Па налила нам обоим чаю и включила виртуальный дисплей. Схемы были мне знакомы, как черты любовника.
– Что вы об этом думаете?
Дрожь я ощутил так, будто дрожала сама станция, а не мое тело.
– На основании данных по скорости распространения и внутренней структуре, я полагаю, что латентная информация, скрытая в протомолекуле, экспрессируется в нечто, функционально сходное с яйцом.
Она жалостливо улыбнулась мне.
– Разъясните.
Я пересказал ей то же, что говорил Брауну, когда рассчитывал его одурачить. Невидимый шутовской колпак неплохо на мне сидел: я острил и подпускал волнения. Под конец я чуть сам себя не убедил, что высказанное мной возможно. Что врата – я этого слова не употреблял – могут оказаться еще и яйцом. Что ни говори, убедительнее всего лжет тот, кто сумел обмануть сам себя.
– Не отдавайте им Брауна, – сказал я. – Он занимался вспомогательными работами. Настоящую вели мы. Отошлите меня, а не его.
– Мы еще обдумываем, как поступить.
Когда она поднялась, я потянулся к ней, взял за руку.
– Если вы вернете меня в зал, он меня убьет.
Она помедлила.
– Почему вы так думаете?
– Он из научников.
– Вы тоже.
Мне потребовалась не одна секунда, чтобы изложить столь очевидную мысль словами:
– Я бы так и сделал.
* * *
После скудной и тесной Фебы светлые коридоры станции Тот словно лучились роскошью. Широкие белые переходы с почти органическими изгибами. Помещений хватало и для командной работы, и для индивидуальной. Я спал в отдельной комнате не больше кельи средневекового монаха, зато ее ни с кем не приходилось делить. Я ел искусственное мясо, нежное и сочное, как лучшие земные бифштексы, и пил вино, неотличимое от настоящего. Местный климат, свободный от температурной инерции восьми квадриллионов тонн ледяной Фебы, оказался мягким и приятным.
Научное сообщество Тота было многочисленнее и квалифицированнее земного и лунного, соперничая с лучшими учреждениями Марса. Группу наноинформатики усилили, с избытком восполнив утрату марсианских коллег. Кроме Тин, Ле и Квинтаны я мог теперь обсуждать протомолекулу с профессиональным музыкантом Боутером, переквалифицировавшимся на информационную инженерию, и с древней старухой Алтеей Экко – только неделю спустя я узнал в ней автора половины учебников, по которым занимался в Тель-Авиве. И еще Лодж, и Кензи, и Якобсен, и Аль-Фарми, и Браун. Мы ночами засиживались в общих комнатах, смешиваясь временами с другими группами: биохимии, сигнальной теории, морфологии, физической и химической инженерии, логистики и так далее и так далее – казалось, на Тоте представлены все специальности переднего края науки. Мы, как завсегдатаи кофеен в мусульманской Испании, составляли отдельную цивилизацию. Во всяком случае, так мы себя воспринимали. Возможно, это чувство навеяла нам романтика тех времен.
Все научные сотрудники подвергались обработке, которая, по общему мнению, создавала
