Пространство - Джеймс С. А. Кори
Выждав правдоподобное время, я взял Альберто за руку и увлек к отелю. Хардбергер с Наварро прочесывали амортизаторы рядом, и я боялся, что они обнаружат наше золотое яблоко, не дав мне от него вкусить. Мне показалось, что Наварро нахмурилась на меня, пробиравшегося к укромному тайнику, но возможно, лишь показалось. Как только мы скрылись от взглядов, я вернул себе ручной терминал.
Теперь, вблизи и при свете, я рассмотрел голубовато-серый корпус и клавиатуру с полным набором научных символов, царапину на правом краю экрана, которая, отражая свет, окрашивала радугой желтый логотип флота МРК, такой же, как рельефная эмблема на корпусе. Я гладил ее кончиками пальцев, ощущая себя безмятежным и неуязвимым. Если бы церковь давала хоть вполовину такое приятное чувство, я ушел бы в религию.
С тем же почти сверхчеловеческим спокойствием я открыл файл. Взглянул на схемы и таблицы.
Это был эксперимент. Мой эксперимент. И в то же время не он. Основные структуры те же: особенности развертывания отдельных молекул, мгновенное образование сетей, подразумевавшее связь через запутанность, сложная красота третичных бета-складчатых структур со вшитыми в них белками, нагруженными информацией и уязвимыми к воздействию кислорода. Я вдруг в полную силу ощутил себя в лаборатории на Фебе, где впервые увидел образование этих складок в наночастицах. Кранц тогда сравнил их с за́мком из снежинок в ожидании паяльника.
Эти были такими же прекрасными, выглядели столь же хрупкими, но паяльника уже не боялись. Они нашли способ экспрессироваться, создавая массивные конструкции, развиваясь из микроскопической структуры бесконечным каскадом фракталов. Я видел карту контрольных точек, представлявших собой захваченные и модифицированные клеточные механизмы, и сложные многослойные системы сопоставления паттернов, от которых несло структурами человеческого неокортекса, и… кое-что еще.
Я смотрел на дуб, узнавая в нем желудь.
Я торопливо прокручивал результаты, схватывал содержание первых и последних абзацев отчета, оценивал общий смысл и двигался дальше. Клавиши управления похрустывали под моими пальцами, словно я давил мелких жучков. Эти бета-складки явно защищали и обеспечивали развитие неких глубинных структур. Их энергетическую динамику я и близко не понимал, но похоже, одна группа была привилегированной. Логика отдельных частиц напомнила мне читанную в Тель-Авиве работу по новому исследованию спермы. Статья утверждала, что сперма – не однородное собрание клеток, а разбита на классы – подвиды, которые совместно способствуют доставке избранной клетки или типа клеток к яйцеклетке.
Альберто позвал меня по имени, и я заметил его оклик, как замечают огонек свечи в солнечный день. Есть, но ни на что не влияет.
Эту привилегированную группу, возможно, удалось бы определить по ее месту в логической структуре сети, но я чувствовал, что с ней что-то не так. Я пролистал графики обратно. Где-то в этой сети мне померещилось нарушение симметрии, которое я почти – но не совсем – ухватил. Оно было аналогично чему-то знакомому, изученному когда-то, вот только чему? Я зарычал и вернулся к началу. Альберто снова произнес мое имя, но я опоздал поднять глаза.
Над нами стояла Фонг с лицом, будто высеченным из железного дерева. Ощутив вспышку раздражения на помеху в работе, я быстро ее проглотил. Я протянул ей ручной терминал.
– Смотрите, что нашел, – сказал я.
Она взяла у меня машинку и помедлила. По складке губ и наклону плеч я видел, как ей не терпится меня наказать. Альберто придвинулся ко мне, а рядом с Фонг появилась Наварро. Я услышал радостный вопль Брауна при виде потерянного сокровища. Я предвидел гнев и разочарование Квинтаны, но мне было не до него. Я никогда не задавался целью ему помогать.
– Квинтана подлец, но он прав. Ему эту задачу не решить, – сказал я, и Фонг покачала головой, показывая: «Не понимаю, о чем ты говоришь». Я натянуто улыбнулся. – Брауну ее не решить. От него они не получат того, что им нужно. А другого шанса у нас может и не быть.
– Так не делается, – сказала она.
– Я мог бы помочь. Велите ему принять мою помощь.
Она, казалось, хотела ответить, но почти сразу отвернулась от меня, не став развивать тему.
Я счел это победой.
* * *
Мой тель-авивский научный руководитель – Давид Артемис Кун – отличался красивым именем, манерой носить официальный пиджак с небрежностью, предлагающей оценить юмор, и голосом, производившим эффект первого глотка рома: резкий согревающий и расслабляющий. В его кабинете пахло кофе и свежевскопанной землей. Я им восхищался, я в него втрескался, я жаждал подняться до его уровня. Посоветуй он мне бросить науку и писать стихи, я мог бы послушаться.
«Наноинформатика для вас самое подходящее, – говорил он. – Она расположена на самом стыке наук. Она позволит вам претендовать на работу в области медицинских исследований, компьютерной архитектуры или микроэкологии. Из всех наших курсов этот откроет перед вами больше всего дверей. Если вы не уверены, в каком направлении вам хочется вести работу… – Он выдержал паузу и трижды ударил пальцем по столу. – Это самое то».
Нет ничего разрушительнее и неуловимее, чем неудачная идея.
Мысленный эксперимент, приводившийся в первом курсе этой программы. Возьмите металлический брусок и сделайте на нем одну зарубку. Два полученных таким образом отрезка могут быть выражены через соотношение их длин. Таким образом, любое рациональное число может быть выражено одной отметкой на металлическом бруске. С помощью простого алфавитного кода метка, обозначающая соотношение в 0,1215225, может быть прочитана как 12-15-22-5 или L-O-V-E. Одной точно поставленной меткой можно записать все пьесы Шекспира. Или переложить на машинный язык самую передовую экспертную систему – правда, для этого метка должна быть слишком мала, тут уже не позволит планковская длина. Все студенческие годы меня занимал вопрос, какой объем информации можно выразить и вычитать из стремящихся к бесконечно малым величинам объектов. Я плавал в интеллектуальном океане кубитов и импликации данных, кодирующих структур и энтропии Реньи.
Я целые дни проводил в компьютерных лабораториях, среди кожаных кушеток и старинных керамических шкафчиков, беседуя с людьми, собранными со всей планеты и далее. Первая моя знакомая астерка прилетела с Лагранжа-5 изучать кристаллографию – впрочем, она жила в гравитации вращения этой станции и потому больше походила на марсианку, чем на долговязых солдат, ставших впоследствии моими тюремщиками.
