Забытая цивилизация - Евгений Громов

но тишина была не пустой. Она была напряжена, как тетива. Анна сидела, прислонившись к холодному камню, и впервые позволила себе подумать о том, что они могли не приходить исследовать руины – возможно, эти руины сами выбрали, кого впустить внутрь своей памяти. Зафиксировав данные, переписав номера ран и проверив системы безопасности, все попытались уснуть. Но каждый раз, когда кто‑то закрывал глаза, в умах кто‑то в группе мелькал образ: как древние жители города подносят к своим вискам кристаллы и позволяют металлу въедаться в сон, как один голос охватывает тысячи голосов, как нечто – прекрасное и ужасное – переходит из тела в тело. В этой мысли спал и страх, и призыв. И она была начальной искрой, от которой в последующие дни разгорится пожар.

Глава 2. Следы разума

Они спустились вглубь, словно в горло забытого зверя. Вход в архивный комплекс – широкий лещадный спуск, облицованный тёмным камнем, – вел вниз по наклонной, запылённой дороге. Воздух здесь был сух и пахнул металлом; по стенам тянулись провода, давно отрезанные и скрученные в хитросплетения. Свет от фонарей отражался в полупрозрачных панелях, выстроенных в ряды, – это были терминалы, чьи экраны теперь застыли в багровом, словно сохраняя в себе остатки прошедших сигналов.

Ли шел первым вниз по коридору, приборы на поясе тихо урчали. Он коснулся стен, провёл пальцем по гравировке – будто по жилке на коже – и лицо его побледнело. «Это… карты», – произнёс он, не отрывая взгляда от символов. – «Слои нейросетей. Они кодировали воспоминания как географию». На панелях были выжжены изображения, которые отдалённо напоминали карты с узлами, стрелками и концентрическими кругами. Между ними – тонкие металлические рамки, врезанные в камень, по которым будто бы можно было «прочесть» последовательность мыслей.

В одном из залов стоял массивный энергетический блок – цилиндр, окружённый рукотворными кристаллическими радиаторами. Виктор, не в силах удержаться, с легкой дрожью в руках ввёл разрешённый минимальный импульс. На мгновение всё погасло, затем раздался низкий, вибрирующий гул, который прошёл по телу, как отбой молота. Панели мигнули и ожили – но это оживление не было похожим на обычный системный старт: свет застыл, как застывшая музыка, и в воздухе возникли фрагменты образов. Каждый из них застыл, не в силах отвести взгляд. Из света стали выплывать сцены – не чуждые, а вовсе чужие и при этом какие-то знакомые: тела, переплетённые с металлом; люди в белых одеждах, склоняющиеся над кристаллами; города, где улицы были покрыты тонкой коркой электрона; потом – огонь, который язычками облизывал стекло и камень, звук ударов по металлу, как будто молоты били по черепам. Кто‑то услышал плач. Кто‑то – плотный, ровный голос, повторяющий одно слово, неразборчивое и вместе с тем знакомое, как имя, которое ты когда‑то слышал во сне. Видения были не просто кадрами: они цеплялись за сознание, оставляли ощущение прикованных рук, как если бы кто‑то протянул через кожу тонкие щупальца воспоминаний. Маркос рухнул на колени, охваченный паникой. Его лицо исказилось, губы шевелились, но слова не вылетали изо рта. «Убери это!» – застонал он, хватаясь за голову. Его пальцы были в крови – не его крови, подумали они сначала; потом заметили, что под ногтем тянется тонкая плёнка, как остаток кожи чужой биологии, и иногда она рвалась, оставляя на пальцах липкие нити. Яна бросилась к нему, пытаясь найти следы физических повреждений, но вместо этого ощутила, как по её рукам пробегает холод – не температурный, а будто прошитый электричеством, и в ладонях выступила мелкая сыпь.

Ли, который обычно держался от эмоциональной бурной реакции в стороне, вдруг издал странный, негромкий звук – похожий на смех и на всхлип одновременно. Его руки, робкие и тонкие, дрожали, и когда он отстранил ладонь от панели, на ней остался робкий отпечаток, будто кто‑то взял его за руку и вложил в неё что‑то чужое. Виктор стрелой шагнул к блоку и отключил питание; гул стих, панели погасли, и тёмные залы снова поглотили их дыхание. Но возвращение в реальность было болезненным: у каждого в голове остался шрам – несколько лишних образов, которые не желали уходить, как камни, прилипшие к обуви.

Яна записывала симптомы: бессонница, дезориентация, повышенная раздражительность. Она отмечала, что у Маркоса началось учащённое сердцебиение и странные визуально‑психические эпизоды – он видел движения в темноте, которых не было. "Это не просто галлюцинации", – шептала она Анне. – "Это чужие воспоминания, наслоившиеся на наши нейросети. Они воруют пространство для мыслей". Когда они вернулись в лагерь, растёкшиеся образы дали знать о себе снова. Ночь была беспокойной: кто‑то вахтовой увидел, как в отдалённой арке что‑то движется – сначала как переливающийся туман, затем как рука, сделанная из обломков, и наконец – как рот, открывшийся слишком широко. Те, кто стоял вблизи, слышали едва различимый шёпот – не слова, а вибрации в черепе, словно кто‑то прошил в ухо нить и тихо тянул её. Один из дронов, оставшийся на страже, внезапно включился и направил объектив прямо на Маркоса; в кадре видно было, как по его руке расползались тонкие прожилки светящегося материала – не кровь, а жидкое стекло, будто рукопожатие между плотью и кристаллом.

На следующее утро у Маркоса разыгрался приступ – он вцепился в стол, зубы стиснуты, глаза выпучены. Он начал хрипеть, и из его рта вырвались звуки, которые никто не мог назвать человеческими – то ли повторение чужого языка, то ли имитация. Яна пыталась вмешаться: лекарство, успокоительные, защитный шлем – ничего не помогало. Его кожа под локтями покраснела, и вдруг одна часть раны на старом порезе разверзлась: из неё выпала тонкая, блестящая жилка, похожая на маленькую кристаллическую нить. Она была ещё тёплая. Когда Виктор взял её пинцетом, она задрожала и ожила, как живая гусеница, сверкнув маленьким внутренним светом, но затем моментально затихла, распавшись на пыль, которая сразу же, казалось, вписалась в пыль лагеря.

Анна ощущала, как контроль над ситуацией соскальзывает. Она знала, что нужно немедленно отправить данные на орбиту и вызвать удалённую экспертную группу, но связь была нестабильна: несколько пакетов данных за ночь пришли из урезанных фрагментов, другие – искажённые. Более того, ее собственные сны начали наполняться знакомыми лицами, но не людей команды – образами тех, кто, вероятно, жил в этом городе: дети с пустыми глазами, старики, у которых изо рта выпадали крошечные стеклянные нити, и целые ряды людей, стоящих перед кристаллами, как у алтаря.

Ночью кто‑то услышал шёпот снова – но теперь он был ближе, почти у палатки. Шёпот не требовал