Черный день. Книги 1-8 - Алексей Алексеевич Доронин

отстояла от Северного полюса примерно на один градус. Ближе всего к нему она будет году в две тысячи сотом, после чего будет снова удаляться. Но сейчас по ней удобно находить дорогу и определять свое местоположение. Ведь ее высота над горизонтом показывает широту, где мы находимся. Может, это знак для нас? Может, он есть, этот демиург? Не Отец, но Творец. Великий всемогущий Игрок, заигравшийся в свою игру. Хотел бы я задать ему пару вопросов. Нет, не про войну. Здесь все понятно. Без катастроф наша жизнь была бы для него слишком скучной. Я бы спросил его, зачем он сделал утконоса? Ну зачем, а?

Маленький Саша улыбнулся. Утконос в учебнике действительно выглядел как барсук, которому пришили птичий клюв. Но он помнил и другое. Иногда у животных рождались в пометах удивительные существа. Их уже и не спиртовали, потому что надоело. Телят, например, съедали — не брезговали. А всякую мелочь скармливали свиньям. Даже если эти порченные существа не погибнут сразу же, матери их кормить не будут. Природа была совсем как товарищ Богданов. Она ненавидела отклонения от нормы. Кажется, это называлось фашизмом.

Когда он сказал про это деду, тот засмеялся и положил ему руку на плечо.

— Да хватит уже с этими «фашистами»... Это слово-обзывалка. Фашисты были в Италии. Богданов не фашист. Просто он застыл в своих предрассудках как муха в янтаре. Неумение менять свое мнение — это не сила, а слабость. Когда человек подгоняет мир под свои теории, он добровольно надевает повязку на глаза. Поэтому не будь указателем, который повернут всегда в одну сторону. Может, там находится совсем не то, куда стоит идти? Не будь и флюгером, который вертится вслед за ветром. Ветер в жизни дует часто и с разных сторон. Будь стрелкой компаса. Поворачивайся лицом к правде, а спиной — ко лжи и насилию, которые всегда идут парой.

— А правда всегда одна и та же?

— Нет. Она может меняться. Смещаться в сторону, совсем как звезды на небосводе. Может умирать, а вместо нее — рождаться другая. Наконец, правд может быть несколько. У разных людей, у разных сообществ. Но всегда — одна больше. И самый сложный выбор тут — между той, что больше, и той, что ближе. Между правдой всеобщей и правдой твоих соседей, твоего рода, семьи. «Но если сотня, воя оголтело, бьет одного — то, видимо, за дело…», — прочитал дед какое-то двустишье. – Сегодня по понятным причинам коллективное берет верх над индивидуальным. Мы возвращаемся к архаике, где голос отдельного человека терялся на фоне голосов крови, почвы, племени. Но ты должен не поддаваться. Следуй за правдой, как за этой путеводной звездой. Следуй и не бойся отрываться от тех, кто рядом. Даже если все те, кто вокруг тебя, думают иначе. В этой жизни многое — не такое, каким кажется. Например, наш мир не плоский. Это громадный шар, который вращается вокруг солнца — еще более огромного огненного шара.

— Я знаю это, дедушка, — сказал Младший с ноткой обиды. — Ты это уже сотню раз говорил.

— Эх. Твой отец не знает этого, вернее, не верит, хоть ему тысячу раз повтори. А ты верь. И в то, что люди были на Луне… и не во сне, и не в белой горячке, а на самом деле... хотя Богданов и говорит, что это выдумки пиндосов. Не выдумки! Были… и еще когда-нибудь будут. А еще я верю, что Земля — не единственный из обитаемых миров.

— А почему планета — Земля? Потому что черная? — Младший указал на комки почвы на дорожке, где шевелились вылезшие после дождя розовые дождевые черви. Он любил раньше резать их на две половинки лопатой, зная, что обе останутся живыми. Делал он это без злобы, от одного детского любопытства и как-то спросил отца, можно ли так же с людьми. Папа долго смеялся. «Я пробовал. Можно. Они тоже после этого живут, но не так долго».

— Земля? Пожалуй, — кивнул дед. – Но из космоса она голубая. Даже сейчас. Вблизи… на суше в основном, думаю, черная, хотя местами, дальше к северу — всегда белая. От снега и льда. Должно быть, ее пересекают узкие полоски зелени. То, что осталось от лесных массивов. Мы сейчас дышим воздухом, в котором кислорода гораздо меньше, чем было раньше. И ничего, привыкли. Ты вообще не замечаешь. А у меня вначале было чувство, будто в горах… хотя не был я в горах никогда. Ну, в общем, дух перехватывало. А потом прошло. Все, у кого было с легкими не очень — не привыкли, а померли. Но так всегда. Человек ко многому может адаптироваться, если изменения идут плавно. Даже к высокому радиационному фону. Еще до войны в Индии была местность, где из-за выхода горных пород он был многократно превышен. Но никто из живших там этого не замечал. Они просто жили. Это был их дом.

— Эй, боец! Ты чего замечтался? — вывел Сашку из воспоминаний резкий окрик. — Рот закрой, ворона залетит.

— А? Здрасте!

Пустырник в охотничьем камуфляже, на котором рисунок был составлен из мелких квадратиков, стоял напротив перелеска и сливался с ним, почти невидимый на фоне берез и кленов. И только красная его рожа, не скрытая капюшоном, была среди осенней рощи объектом чужеродным. Лысая, страшная морда. Почти всегда хмурая. Отец его, говорят, был таким же, если не хуже.

— Здорово и тебе… — буркнул Пустырник мрачно. — Тебя чего черти принесли?

— Евгений Саныч, меня отец послал, — с трудом Сашка вспомнил его имя и отчество.

— «Отец», – передразнил Пустырник. – Да ты ж у нас принц наследственный, ха-ха. Ладно, говори, чего надо, и не задерживай меня. Мне еще ульями заниматься. Ты же вряд ли в гости приехал.

«Не могу представить никого, кто бы захотел в гости к нему», — подумал Младший. Нет, отец всегда говорил, что Пустырник — мужик нормальный и товарищ надежный, а охотник вообще несравнимый. Но чтоб близко с ним сойтись — этим никто похвастать не мог. Колючий он был, совсем как чертополох, который тут в изобилии растет вокруг.

Чуть подальше виднелся высокий железный забор, а за ним — двухэтажный дом из красного кирпича. На самом краю города, на выступе, с трех сторон окруженном пустошью. Пустырями, то есть.

— Ну, и чего хотел Андрюха?

Пустырник был мужик