Богиня жизни и любви - Юлия Александровна Зонис

- Этого мы не знаем, - ответил Паук. – И как бы он вернулся, не будь у него никаких сил? Мы ничего не знаем о Мирах Смерти, мы не знаем, что или кого он привел с собой. Если мы сейчас промахнемся, это ударит по нам сильнее, чем даже гибель одной из Башен. Вспомним о судьбе Соколов…

- Его легионы еще не в сборе. Когда соберутся, он станет практически неуязвим, - раздраженно проклацала клювом Цапля. – И, пока мы тут спорим и пререкаемся, с каждым мгновением репутация нашего Ордена подвергается все большим сомнениям, а его силы все больше растут.

«Почему молчит Ас-Саббах?» - подумал Гураб.

Как будто подслушав его мысли, магистр Башни Ворона приподнялся со скамьи и тихо сказал:

- В этом деле у нас нет выбора, сестра и братья. Но мы можем выбрать, кому из достойнейших поручить это дело.

И спор прекратился.

Его почти вынесло из Башни темным течением гнева, но от каменной кладки отделился силуэт.

- Сайдах, - выдохнул Фальварк. – Что ты здесь делаешь?

Ас-Саббах приблизился одним плавным, неразличимым движением.

- Ассасины не дают клятв, в отличие от перворожденных, - тихо произнес он. - Здесь принято забывать прошлое и былые имена, но я говорю сейчас не с Гурабом Фальварком, а с Амротом, князем Альфхейма. Дай мне клятву, что не будешь чинить препятствий Оркрисе.

Совет выбрал ее. Совет выбрал ее! Гураб почти забыл, что такое ярость. За прошедшие тысячелетия в мире людей и сотни лет в Башне его душа истерлась и стала гладкой, как галька у подножия Кровавых Скал. И все же именно ярость он чувствовал сейчас. Он чувствовал, как гнев вскипает в его душе, как выплескивается на переулки и площади огромного города и течет по ним раскаленной лавой.

- Дай мне клятву, - повторил Ас-Саббах.

Гураб ощутил холодящее шею лезвие, хотя сайдах стоял как минимум в трех шагах от него. Значит, наставник пришел сюда не один. Что ж, напрасно. Гураб резко откинул назад голову и услышал, как хрустит разбитый носовой хрящ. Он отбил ладонью чужую руку с ножом, присел, крутанулся, выпуская из рукава несколько перьев-лезвий. Рядом захрипели.

Когда он снова выпрямился, тот, кто пришел с Ас-Саббахом, был уже мертв и темной грудой лежал на полу. Его старый наставник все так же стоял в трех шагах и покачивал головой.

- Ты научился убивать, Гураб, но думать так и не научился.

- Я выйду отсюда, - процедил Фальварк. – Выйду через твой труп, если это понадобится, и любое количество трупов.

- Тело не имеет цены для нас, - прицокнув языком, ответил сайдах. - Оно лишь временное вместилище. Однако я пришел сюда не затем, чтобы сражаться или спорить с тобой. Задай себе один вопрос – что дальше?

- Дальше я убью его. Отомщу за сестру.

- А после этого?

- А после – уже неважно.

- Хорошо, иди, - неожиданно покладисто согласился Ас-Саббах и сделал шаг в сторону. – Иди, и столкнись с последствиями своих действий. Но путь обратно для тебя закрыт. Ты больше не войдешь в эту Башню, и я забираю у тебя Воронье Имя, Гураб Фальварк. Отныне ты просто Амрот.

Тот, кого так долго называли Гурабом, ощутил мимолетное чувство потери – но кипящий гнев быстро смыл его, не оставив следа.

- Прощай, наставник, - сказал он, только сказал это уже железным воротам Башни, запертым, как заперты они были последние восемь столетий.

Он стоял снаружи, в неспокойной ночи, на пустой дороге.

И ему следовало поторопиться.

Нью-Вавилон с размахом праздновал Истерналии, оттого-то огни в храмах Астарота/Астарты на этой неделе были так ярки. По улицам бродили опьяненные дурманом толпы. Воскрешение всего живого новой весной требует, чтобы это живое предварительно умерло – и, если жертв было недостаточно, жрецы с лихвой восполняли это упущение. Кровь рекой стекала по черным ступеням и бронзовым треножникам, на которые возлагали вырезанные сердца. Весь город пропах спермой и кровью, дома разрешенных и запретных увеселений были переполнены, ибо совокупление – второй способ отметить торжество вечной жизни. Восьмиконечная звезда ярко горела над площадью, озаряя окрестные крыши, толпы народа внизу и двух каменных львиц, возлегших у подножия лестницы, ведущей в центральный храм Ашшур.

В Нью-Вавилон на этой неделе набилась масса чужаков из окрестных сел, из бесконечных провинций, подчиненных Синедриону, и даже были те, кто прилетел с самого Марса – отчасти тайные почитатели Астарота/Астарты, отчасти просто любопытствующие туристы. Они пили, пели, гуляли, теряли жизни и состояния, и, кажется, в эту ночь все собрались на площади Нергала, все как один. Дорога Процессий, ведущая к храму, мертво стояла, здесь было не протолкнуться.

Гураб (он привык называть себя так, и желал оставить себе это имя, потому что Амрот Прекраснокудрый давно исчез, сгорел, сгинул в той давней войне) сначала лавировал в толпе, а потом поднялся по внешней лестнице на одну из плоских крыш. Дома здесь были древние, стоявшие чуть ли не с основания города. Никто не посмел покуситься на исторические кварталы и утыкать их башнями-монолитами и жилыми зиккуратами, как в более современных застройках на окраинах и в деловом центре за рекой.

Он мог отправиться прямиком в Небесную Гавань, но сначала следовало устранить одно препятствие. Оркриса. К счастью, он знал, куда она пойдет. Ох уж эти новые законы об инклюзивности и равноправии, истерически проталкиваемые уже третьим подряд составом Синедриона. В Орден начали принимать женщин, а потом этим женщинам разрешили иметь детей. Гураб криво ухмыльнулся под капюшоном, пробираясь по узкому карнизу. Воистину настали последние времена. Еще немного, и служителям позволят жить дома, в окружении семьи, где-нибудь в уютном поместье за городом, и растить на грядках брюкву.

Так низко Башни еще не пали, однако у Оркрисы был сын, растущий в лучшем государственном приюте, в храмовом комплексе Астарота/Астарты. Несомненно, перед выполнением самоубийственного заказа она отправится повидаться с ним.

На площади внизу тоже было неспокойно. Какие-то поселяне в темных накидках вскарабкались на статуи львиц, и, то ли спьяну, то ли совсем ошалев от божественного сумбула, пытались отбить лоснящиеся от миллионов прикосновений носы. Трое или четверо колотили в огромный бронзовый гонг, стоявший у распахнутых по случаю праздника Львиных Врат. Насколько бы