Этногенез 2. Компиляция (СИ) - Кондратьева Елена

7. Получается, что разведкой в описываемый вами период занимались и поэты, и монахи. А что же главный отрицательный герой романа — Цуда Сандзо? Он тоже реальный персонаж? И считаете ли вы сами его отрицательным?

— Скажем так: в те времена довольно мудро поручали разведывательные функции разным людям, как побочные. Тот же Гумилев в экспедиции фотографировал как туземцев в национальных одеждах, так и порты, и крепости. Что касается Цуда Сандзо, то он персонаж реальный наполовину. То есть такой человек был, действительно совершил покушение на цесаревича Николая, а потом очень быстро умер в тюрьме. Стопроцентного подтверждения его смерти не существует, поэтому я и решил — японца не убивать. И посмотреть, во что могла бы вылиться его дальнейшая миссия. В итоге получился герой, которого отрицательным называть не совсем верно — он во многом лишь бездумное орудие, и только к концу книги начинает действовать самостоятельно. По крайней мере, ему так кажется. И потом, он же не совсем сволочь. Ничего особенно отвратительного он не делает. В определенные моменты он делает, в общем-то, малозначительные с виду вещи, которые приводят к последствиям исторического масштаба. А ведь по сути, история так и творится. И порой можно задуматься — а творится ли она сама или кто-то эти малозначительные вещи тщательно планирует?!

8. А кто те загадочные люди, которые в Порт-Артуре снабдили бывшего «японского городового» магнитной миной и аквалангом (и это за сорок лет до его официального изобретения)? Вы раскроете эту тайну в следующих книгах?

— Пусть это пока и останутся «загадочные люди». Во второй книге они появятся еще как минимум один раз. А вот будет ли раскрыта тайна, покажет время. Я вообще старался разбросать по тексту множество «крючков». Причем некоторые появились буквально сами по себе, не будучи запланированными сюжетно.

9. А появятся ли во второй и третьей книге серии новые предметы с удивительными свойствами?

— Один из них, как мог заметить читатель, уже появился в самом конце первой книги. Разумеется, будут появляться и другие, но «основными» — или как их лучше назвать? — останутся сверчок и скорпион.

10. Будут ли связаны романы цикла «Революция» с другими книгами проекта «Этногенез» сквозными персонажами?

— Я думаю, что во второй и третьей частях «Революции» обязательно появятся персонажи, связанные с одной из моих любимых книг проекта — «Блокадой». Тем более события «Революции» исторически плавно перетекают как раз в предвоенные и военные времена. Но кто это будет и что он станет делать — пока говорить, конечно же, рано.

Николай Гумилев

Русский поэт Серебряного века

Отец Льва Гумилева, российского историка,

основоположника пассионарной теории этногенеза

Если у непостоянного и влюбчивого Гумилева и была любовь всей его жизни, то имя ей — Африка. Совершив три путешествия в Абиссинию, он посвятил ей множество стихов, вошедших в различные циклы и изданных в разных сборниках. Некоторые из этих стихов были написаны в России, другие — под жарким африканским небом и таинственными южными звездами.

Красное Море Здравствуй, Красное Море, акулья уха, Негритянская ванна, песчаный котел! На утесах твоих, вместо влажного мха, Известняк, словно каменный кактус, расцвел. На твоих островах в раскаленном песке, Позабыты приливом, растущим в ночи, Издыхают чудовища моря в тоске: Осьминоги, тритоны и рыбы-мечи. С африканского берега стаи пирог Отплывают и жемчуга ищут вокруг, И стараются их отогнать на восток С аравийского берега сотни фелук. Если негр будет пойман, его уведут На невольничий рынок Ходейды в цепях, Но араб несчастливый находит приют В грязно-рыжих твоих и горячих волнах. Как учитель среди шалунов, иногда Океанский проходит средь них пароход, Под винтом снеговая клокочет вода, А на палубе — красные розы и лед. Ты бессильно над ним: пусть ревет ураган, Пусть волна как хрустальная встанет гора, Закурив папиросу, вздохнет капитан: — Слава Богу, свежо! Надоела жара! Целый день над водой, словно стая стрекоз, Золотые летучие рыбы видны, У песчаных, серпами изогнутых кос Мели, точно цветы, зелены и красны. Блещет воздух, налитый прозрачным огнем, Солнце сказочной птицей глядит с высоты: — Море, Красное Море, ты царственно днем, Но ночами вдвойне ослепительно ты! Только тучкой скользнут водяные пары, Тени черных русалок мелькнут на волнах, Да чужие созвездья, кресты, топоры, Над тобой загорятся в небесных садах. И огнями бенгальскими сразу мерцать Начинают твои золотые струи, Искры в них и лучи, словно хочешь создать, Позавидовав небу, ты звезды свои. И когда выплывает луна на зенит, Ветр проносится, запахи леса тая, От Суэца до Баб-эль-Мандеба звенит, Как Эолова Арфа, поверхность твоя. На обрывистый берег выходят слоны, Чутко слушая волн набегающих шум, Обожать отраженье ущербной луны, Подступают к воде и боятся акул. И ты помнишь, как, только одно из морей, Ты исполнило некогда Божий закон, Разорвало могучие сплавы зыбей, Чтоб прошел Моисей и погиб Фараон.

<1918>

Абиссиния  I Между берегом буйного Красного Моря И Суданским таинственным лесом видна, Разметавшись среди четырех плоскогорий, С отдыхающей львицею схожа, страна. Север — это болота без дна и без края, Змеи черные подступы к ним стерегут, Их сестер-лихорадок зловещая стая, Желтолицая, здесь обрела свой приют. А над ними насупились мрачные горы, Вековая обитель разбоя, Тигрэ, Где оскалены бездны, взъерошены боры И вершины стоят в снеговом серебре. В плодоносной Амхаре и сеют и косят, Зебры любят мешаться в домашний табун, И под вечер прохладные ветры разносят Звуки песен гортанных и рокота струн. Абиссинец поет, и рыдает багана, Воскрешая минувшее, полное чар; Было время, когда перед озером Тана Королевской столицей взносился Гондар. Под платанами спорил о Боге ученый, Вдруг пленяя толпу благозвучным стихом, Живописцы писали царя Соломона Меж царицею Савской и ласковым львом. Но, поверив Шоанской изысканной лести, Из старинной отчизны поэтов и роз Мудрый слон Абиссинии, негус Негести, В каменистую Шоа свой троя перенес. В Шоа воины хитры, жестоки и грубы, Курят трубки и пьют опьяняющий тэдж, Любят слушать одни барабаны да трубы, Мазать маслом ружье, да оттачивать меч. Харраритов, Галла, Сомали, Данакилей, Людоедов и карликов в чаще лесов Своему Менелику они покорили, Устелили дворец его шкурами львов. И, смотря на потоки у горных подножий, На дубы и полдневных лучей торжество, Европеец дивится, как странно похожи Друг на друга народ и отчизна его.                         II Колдовская страна! Ты на дне котловины Задыхаешься, льется огонь с высоты, Над тобою разносится крик ястребиный, Но в сияньи заметишь ли ястреба ты? Пальмы, кактусы, в рост человеческий травы, Слишком много здесь этой паленой травы… Осторожнее! В ней притаились удавы, Притаились пантеры и рыжие львы. По обрывам и кручам дорогой тяжелой Поднимись, и нежданно увидишь вокруг Сикоморы и розы, веселые села И зеленый, народом пестреющий, луг. Там колдун совершает привычное чудо, Тут, покорна напеву, танцует змея, Кто сто талеров взял за больного верблюда, Сев на камне в тени, разбирает судья. Поднимись еще выше! Какая прохлада! Точно позднею осенью пусты поля, На рассвете ручьи замерзают, и стадо Собирается кучей под кровлей жилья. Павианы рычат средь кустов молочая, Перепачкавшись в белом и липком соку, Мчатся всадники, длинные копья бросая, Из винтовок стреляя на полном скаку. Выше только утесы, нагие стремнины, Где кочуют ветра, да ликуют орлы, Человек не взбирался туда, и вершины Под тропическим солнцем от снега белы. И повсюду, вверху и внизу, караваны Видят солнце и пьют неоглядный простор, Уходя в до сих пор неизвестные страны За слоновою костью и золотом гор. Как любил я бродить по таким же дорогам, Видеть вечером звезды, как крупный горох, Выбегать на холмы за козлом длиннорогим, На ночлег зарываться в седеющий мох! Есть музей этнографии в городе этом Над широкой, как Нил, многоводной Невой, В час, когда я устану быть только поэтом, Ничего не найду я желанней его. Я хожу туда трогать дикарские вещи, Что когда-то я сам издалека привез, Чуять запах их странный, родной и зловещий, Запах ладана, шерсти звериной и роз. И я вижу, как знойное солнце пылает, Леопард, изогнувшись, ползет на врага, И как в хижине дымной меня поджидает Для веселой охоты мой старый слуга. <1918>