Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

— Давай сначала все-таки аттракционы? — просто предложила она.

— Ладно. Еда никуда не денется, — мирно согласился Сёма, помолчав. — Я подожду.

— По рядам еда встретится первой, еще на подходе к аттракционам, — подытожил я.

— Вот видишь, — сказал Сёма Асе, тут же снова вернувшись на свои старые рельсы.

Шарманка тем временем доиграла одно и завела другое, такое же.

[Слышишь шарманку, милый? Вторая труба западает. Её лет десять никто не чинил, бедную.]

Я усмехнулся. Варя поймала усмешку и подняла бровь.

— Что?

— Шарманка фальшивит, — сказал я чистую правду. — Профессиональное.

— И тебя это веселит?

— Меня это умиляет. Столько лет не чинена, а играет.

— Сейчас ты пойдёшь её чинить.

— Удерживай меня.

Варя взяла меня под руку покрепче, и мы пошли по рядам, никуда не торопясь: торопиться в этот день было некуда. Сёма шёл первым, и толпа расступалась перед ним сама, а мы двигались следом, как за плугом. Зазывалы кричали с обеих сторон разом, и каждый обещал такое, чего больше нигде во всём свете не покажут.

Силомер встретился первым: дощатый помост, столб с разметкой до самого верха и тяжёлый молот на длинной рукояти. Колокол на верхушке был начищен до сияния: звонил он, судя по всему, нечасто.

Удар по наковальне подбрасывал груз вверх по столбу, и кому хватало силы, у того груз доставал до колокола на верхушке. Вдоль разметки шли надписи, от обидного «Попробуй ещё» внизу до «Богатырь» под самым колоколом. Смотритель зазывал прохожих:

— А ну, кто силён! Колокол звонит, ярмарка слышит, приз даём!

— Иди, — сказала Ася Сёме.

— Зачем?

— Затем. Хочу посмотреть.

Сёма посмотрел на столб с сомнением, на молот с уважением. Молот он взял так, как берут чужой инструмент: осторожно, примеряясь к весу. Перехватил рукоять раз и другой, повернулся к смотрителю.

— Бить сильно? — спросил он.

— Бей, милок, как умеешь, — разрешил смотритель.

Зря он это сказал.

Груз взлетел по столбу и грянул в колокол так, что тот завертелся вокруг оси. Планку с отметкой рекорда снесло, сам груз заклинило под верхушкой, и внутри столба отчётливо хрустнуло. Эхо пошло гулять по рядам. От соседних лотков начали оборачиваться, и вокруг помоста стала собираться публика: даровое представление на ярмарке чуют издалека.

Смотритель схватился за голову.

— Сломал! Ну кто ж так бьёт, оглашенный!

— Я не ломал, — виновато сказал Сёма и аккуратно прислонил молот к помосту. — Просто ударил.

[Надеюсь, колокол им было не очень жалко.]

— А рекорд? — спросила Ася. Голос у неё подрагивал. — Рекорд-то он побил?

— Рекорд! — смотритель всплеснул руками. — Да у меня тут механизм, барышня! Где я вам посреди зимы мастера найду?

Мастер стоял прямо перед ним. Руки у меня по старой памяти чесались заглянуть внутрь: судя по звуку, там соскочила собачка храповика, работы на полчаса. Но чинить ярмарочные силомеры в свой выходной я не нанимался, а потому просто отсчитал ему на починку. Смотритель повеселел на глазах, пересчитал и спрятал деньги куда-то в недра кармана.

— Засчитан рекорд! — объявил он во всеуслышание. — Засчитан, и побьют его нескоро! Только… не пытайтесь больше, пожалуйста.

Публика одобрительно загудела. Из задних рядов попросили повторить. Смотритель замахал руками так, что чуть не слетела шапка.

Ася отвернулась и давилась смехом в варежку.

— Сёма, — сказала она, отсмеявшись, — ты первый человек на моей памяти, которого так вежливо попросили больше не быть сильным.

Сёма пожал плечами. Спорить с очевидным он не привык.

Зал кривых зеркал стоял через два балагана: дощатый коридор, обитый изнутри тёмной тканью, и дюжина зеркал в простых рамах. В первом же стекле Варя вытянулась под потолок, а я расплющился в лепёшку. У следующего мы поменялись: я взлетел верстой, Варя осела вширь, и муфта у неё сделалась размером с бочку.

Дальше нашлось зеркало, в котором моя голова уезжала в плечи целиком, и зеркало, в котором ног у меня стало заметно больше двух. Висело среди них и одно честное, обычное: возле него никто не задерживался. В широком угловом зеркале мы с Варей поместились вдвоём, и вышла пара хоть куда, оба изгибающиеся волной, будто пустынные миражи.

— В целом похоже, — оценила Варя, после чего не выдержала и засмеялась в голос, запрокинув голову. Такой её смех я слышал редко и про себя отметил, что надо бы почаще ее смешить.

Марину я водил в такую же зеркальную комнату лет сорок назад, в другой жизни. Дочь тогда дохохоталась до икоты, и уводить её пришлось за руку, спиной вперёд: отворачиваться от зеркал она отказывалась.

Сёма в одном зеркале вышел толстым коротышкой, в соседнем совсем уж колокольней, и долго переводил взгляд с одного отражения на другое, выбирая, которое обиднее. Ася за его спиной отражалась сразу в двух зеркалах, и оба ей не нравились.

— Не смешно, — сказала она, глядя на себя, круглую.

— Очень смешно, — сказал Сёма, глядя туда же.

— Сёма!

— Молчу.

Балаган по соседству был расписан черепами и зелёными рожами, и вывеска над входом обещала ужасы, от которых стынет кровь. Из дверей как раз выбирались две барышни, смеясь и держась друг за друга. Ася остановилась.

— Детский лепет, — заявила она.

— Тогда заходим, — сказал я.

Внутри было темно. Коридор петлял между фанерными стенами, под ногами поскрипывало, из глубины подвывало на два голоса, и второй голос явно простыл. Бутафория была простая: фанера, марля да фонарики за цветными стёклышками. Пугало это ровно настолько, насколько зритель сам соглашался пугаться.

Из первой же ниши нам навстречу вылетело нечто белое, в простыне и маске.

Ася взвизгнула. И тут же, со злостью, сообщила простыне:

— Привидений не существует!

Простыня, не ожидавшая отпора, убралась обратно в нишу.

Из-за поворота высунулось второе, с зелёными светящимися глазами.

— Привидений! Не существует! — объявила ему Ася уже громче.

На очередном вое кто-то взял Асю сзади за плечо. Ася подпрыгнула, совершенно по-девичьи, чего я от нее слышал еще реже, чем от Вари заливистый смех, взвизгнула.

— Это я, — пояснил Сёма.

— Руку. Убери. Руку! — потребовала она.

К третьему пугалу она подходила первой, набрав воздуха заранее, и выкрикивала своё коронное заявление раньше, чем оно успевало высунуться. Четвёртое предпочло не высовываться вовсе.