Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 - Юрий Розин

Потом дошёл он и до находки, и тут голос его стал ещё угрюмее.

— А началось всё с того, что вон там, копая котлован под главный фундамент, мои наткнулись на это. — Он повёл рукой в сторону развороченного, провалившегося края площадки, огороженного кое-как жердями. — Старьё какое-то под землёй. Засыпанный целый комплекс, стены, подвалы, ходы. На вид ему не одна сотня лет.

Остановился он, обернулся ко мне и изложил свою просьбу так же прямо, не виляя и не торгуясь.

— В управу я не пойду, по крайней мере сразу, — сказал он, глядя мне в глаза тяжёлым взглядом. — Сунусь туда с такой находкой, признают руины важными, набегут учёные мужи, заморозят мне стройку на годы под свои раскопки, а я в эту стройку всё вложил, до последней копейки, и ещё в долг влез. Заморозят, значит, разорят дочиста, по миру пущу и себя, и людей своих. Потому и позвал тебя, Пётр Алексеевич, по-тихому, через верного человека. Проверь мне: настоящие ли это руины и впрямь ли такие важные, или так, хлам подземный. И главное, разберись, что за чертовщина со стужей, отчего стройка стынет. А её, — он кивнул на Азалию, — я нанял отдельно, за честное стороннее слово по учёной части, чтоб не мне одному решать. Заплачу щедро, не обижу никого. Только прошу: не тяните. Каждый день простоя меня режет без ножа.

Он замолчал, тяжело переводя дух.

К вскрытому участку мы спустились все вместе: я, Ася, Сёма и Азалия, при нас двое рабочих с фонарями. Никакого аккуратного раскопа тут не было, а был грубо пробитый стройкой бок старого комплекса: осыпавшаяся мёрзлая земля, торчащая из неё тёмная древняя кладка, за которой открывалось несколько занесённых землёй и снегом помещений, в которые можно было пролезть, согнувшись.

Пробравшись по камням, мы двинулись по ближним помещениям, осторожно, ощупывая дорогу под фонарями. Ничего особенного глазу не открылось: пустые старые подвалы, бывшие склады, вероятно.

Голые стены, земляные да каменные полы, кое-где остатки сгнивших в труху деревянных полок и черепки битой утвари. Холодно тут было — да, и холоднее, чем снаружи, но не было в этом холоде ничего сверхестественного.

Азалия под землёй переменилась так, что её было не узнать. Всю её рассеянность как рукой сняло: она сделалась собранной, быстрой. Поднеся фонарь к стене, она водила пальцами по швам кладки, по следам тёски на камне, разглядывала, наклонившись и щурясь даже сквозь свои очки, простукивала костяшкой, и говорила теперь коротко, по делу, без всякой растерянности.

— Тут смотреть особо не на что, — сказала она наконец, выпрямившись и по привычке сдвинув очки на лоб. — Кладка простая, грубая, хозяйственная, никакого изыска, ни резьбы, ни клейма, ни следа чьей-то руки или имени. Это склады, погреба да подсобные ходы при чём-то большем. Старо, спору нет, очень старо, но исторической ценности тут никакой: таких безымянных подвалов под любым старым местом без счёта. Ничего примечательного, обычная подземная хозяйственная утроба.

Своя мерка у меня была другая, но, как и она, я не видел в этих стенах ничего особенного. Лавка через часы тоже рассматривала комплекс, но прибавить к моему глазу ничего не могла, только разделить со мной увиденное.

[Пусто, милый. Голый камень, старый, пустой. Ни ниточки, ни искры. Не тут.]

— По моей части тоже пусто, — сказал я вслух, для Азалии и рабочих. — Стены тут ничего не несут. Артефактного здесь нет. Голый камень.

— Значит, можно спокойно это все сносить, — удовлетворенно кивнул один из рабочих.

— Легко, — кивнула Азалия.

Про себя я отметил, как по-разному мерят старину тут и там, откуда я когда-то пришёл. В моём прежнем мире эти подвалы уже обнесли бы оградой и приставили к ним сторожа по одному только их возрасту: что ни откопали бы настолько древнее, всё немедля становилось бы стариной под охраной государства.

А здесь глядели не на возраст, а на значимость самой находки, на то, чьё это и стоит ли памяти. Окажись тут, скажем, дом древнего вельможи, с его именем, гербом и историей, его наверняка признали бы наследием, нагнали бы тех самых учёных мужей, и Гущину со своим заводом пришлось бы убираться подобру-поздорову.

А простой старый склад, как бы стар он ни был, не значил тут ровно ничего.

Главное же было в другом, и об этом я думал, выбираясь обратно после обхода нескольких десятков помещений, для чего нам приходилось иногда по полчаса или дольше дожидаться, пока рабочие прорубят проходы в стенах или разберут завалы. Того мёртвого, стылого холода, ради которого нас сюда и звали, в этом краю комплекса почти не чувствовалось.

А значит, то, что студило стройку и гнало в дрожь рабочих, сидело не здесь, не у вскрытого бока, а где-то дальше и глубже, в неведомой ещё, нетронутой утробе под нами.

Осмотрели мы далеко не всё, да и смеркалось уже, короткий осенний день угасал. Лезть дальше, когда на улице уже стояла ночь, в незнакомые, заваленные подземные ходы было ни к чему, да и устали все. Мы выбрались наверх, на стылый ветреный воздух, и уговорились вернуться утром, и идти на этот раз вглубь.

Вечер первого полноценного дня в Белоречье мы коротали в общем зале гостиницы. Зал был большой, низкий, с длинными столами и лавками, гудела печь, от мисок поднимался пар, пахло щами, печёным хлебом и мокрой одеждой, развешанной у огня сушиться.

Народу было порядочно: проезжие, приказчики, возчики, все говорили разом, и стоял ровный сытый гомон. После целого дня в стылом подземном комплексе это тепло казалось нам едва ли не роскошью, и мы оттаивали понемногу, отогревая руки.

Сёма мёл всё подряд, миску за миской, и нахваливал стряпню вслух, от души, как умел только он: и щи у него выходили царские, и хлеб такой, что в Грозове не сыщешь, и у хозяйки руки золотые.

Хозяйка, дородная румяная женщина, что сама обходила столы с черпаком, от этих похвал расцвела, подложила ему добавки без спроса, потом ещё, задержалась у нашего стола, заведя неспешный разговор: откуда, мол, едете, далеко ли, надолго ли в наши края.

Я отвечал ей коротко: по