Рассказы 39. Тени демиургов - Сергей Пономарев

Поймен не мог наделять богов даром речи, и новенький не мог рассказать ему, что Имармени уже приближается к дому, миновав охрану, бесшумно крадясь мимо дремлющих жилищ. Что она не дождалась условного знака. Что ей не страшно.

Что у нее есть важное дело.

А Поймен, дорисовав безымянному богу брови, усадил того в клетку. Отчитывая его за безобразное поведение, искатель не смотрел в окно и не видел издали силуэт Имармени.

Он заметил ее, только когда скрипнула входная дверь. К Имармени вышла Лита. Искательница помахала ей рукой. Увидела, подняв голову, в окне мастерской Поймена и улыбнулась ему. Поймен даже не успел рассердиться.

Серая, как призрак, в рассветной дымке, почти что полупрозрачная, она была сама жизнь – счастливая, свободная, готовая совершить какое-то чудо.

Она подошла к Лите и что-то спросила. А потом с растерянным видом опустилась в высокую траву.

Вытерев нож подолом юбки, Лита вернулась в дом.

А Имармени осталась снаружи.

Долгие мгновения Поймен не мог понять, почему искательница не встает.

Потом просто не мог пошевелиться; ему казалось, тело надломится, если он хотя бы поведет рукой.

В запертой клетке бился безымянный бог.

Поймена вернула к жизни идиотская мысль: «Ей ведь там очень холодно. Ей нужно в тепло».

Он спустился к Имармени, взял ее на руки.

– Тише, тише, – зачем-то повторял Поймен, занося ее в дом.

Она спит, говорил себе Поймен. И скоро проснется.

Прижимая к щеке вихрастую голову Имармени, искатель вдруг встретился взглядом с Литой. Та пила чай за кухонным столом.

– Тело лучше отнести к темнице, – посоветовала она.

Так, будто речь шла о мешке крупы.

Только сейчас Поймен понял, кто отравил Монами.

Глядя на свою женщину, Поймен осознал: в этом проклятом мире спутались местами не только «можно» и «нельзя», не только прошлое и будущее.

Мертвыми глазами на него смотрела его женщина.

Живой, самой живой на всем белом свете была искательница по имени Имармени – даже сейчас, когда сердце ее уже не билось.

– Я защищала нас, Поймен, – продолжала Лита, – ты ведь знаешь, что она убийца. Не смотри на меня так.

Поймен не стал смотреть. Он поднялся в мастерскую и заперся. Уложил искательницу на ветошь, так и оставшуюся на полу. Сел рядом. Погладил Имармени по голове.

С лестницы раздались шаги. Лита дергала дверь, повторяя что-то о спасении Поймена, убийцах и благодарности.

Искатель подошел к двери и молча вырвал дверную ручку; снаружи приятно звякнуло об пол. Лита принялась барабанить еще громче.

Поймен стоял посреди мастерской, сжимая в пальцах ручку. За окном всходило солнце, вспыхивая в зеркалах Имармени.

Ни один из богов не мог помочь искателю.

Поймен распахнул каждую клетку; стучали дверцы, сыпались на пол замки. Но боги и божки не знали, куда им идти. Оставались в своих темницах.

Все, кроме безымянного. Он, покачиваясь на непривычных пока ногах, вперевалку прошествовал к подоконнику. Поймен подсадил его и открыл форточку:

– Ну, лети.

Но безымянный указывал на блики, загоревшиеся в осколках зеркал. Он тронул одно из них; пройдя сквозь череду прозрачных и цветных линз, луч света пересек мастерскую и осветил панно, отразившись в металлических деталях. Поймен прикрыл глаза – его ослепил солнечный зайчик, мелькнувший в зеркальном фрагменте мозаики.

Безымянный бог указывал на панно.

– Да, – отмахнулся Поймен, стараясь перекричать оглушительный стук в дверь, – красиво.

Безымянный помотал головой.

Взбудораженный светом, на пол мастерской из кармана Имармени юркнул еще один бог. Иан взобрался на подсвеченное утренним солнцем панно.

Или это…

Поймен вспомнил, как Имармени попросила поставить его вертикально.

Вспомнил карты Агатона, на которых расцветали цветы Агапи.

Безымянный соскочил с подоконника и протопал к мозаичному полотну. Указал на пустое место – справа, над собственной круглой головой. На уровне руки.

Это…

Мозаичная дверь так ждала свой последний фрагмент, что ручка, которую искатель поднес к ней, будто приросла сама собой.

Когда Поймен взялся за нее, ему показалось, что это не он открывает дверь, а дверь – его.

Искатель боялся заглянуть внутрь. Он смотрел на Имармени – бледную, безмятежную – пока его боги покидали свои клетки, уходя, убегая, улетая в открытую дверь.

Стук в дверь затмевали теперь другие звуки – Поймен слышал раскаты грома и свист яростного ветра, плеск волн и звон колоколов, густые голоса и хлопанье крыльев. Он набрался храбрости и посмотрел вперед. В безбрежном белом пространстве за дверью его создания становились богами без обмана – могучими гигантами, воплощениями стихий, столпами мира. Возвращались на свои места.

Поймен шагнул вслед за ними.

* * *

Пахнет штукатуркой, камином и мокрой собакой.

Поначалу кажется странным, что из окна льется зеленый свет. Но это попросту от того, что снаружи его оплел жадина-плющ.

Кажется странным, что на столе, возле блюдечка с земляничным вареньем, кто-то оставил пластилинового буйвола – словно без варенья тому не обойтись.

Странно, что кто-то сложил целую гору грибов в детскую ванночку. Что бамбуковые удочки стоят там же, где стояли всегда – за дверью.

«Что же в этом странного? Это ведь мой дом».

Услышав шаги хозяина, стучит хвостом по полу желтая, как цыпленок, собака. Прижимаясь к ногам, фыркает от табачного дыма: у краснокирпичного камина курит, уткнувшись в книгу, картограф и самый невероятный рассказчик; на плече его дремлет девушка с вышивкой в руках. Вышивает, конечно же, васильки.

Хозяин не беспокоит влюбленных. Он возвращает иглу на пластинку в патефоне, что стоит на подоконнике, и музыка льется в сад.

В саду пахнет яблоками, от воды веет холодом. По тропинке, пригибаясь так, чтоб не задеть кряжистые ветви, хозяин идет туда, где в воду садится солнце.

Травянистый берег, серое зеркало воды, светло-карие облака над горизонтом; а на отмели – мальки и кувшинки. Берег вдруг накрывают волны, как на море, – это моторка проплыла вдалеке, оставляя складки на серебристой ленте.

Перед самыми сумерками к нему возвращается тоска; он вспоминает свои утраты. Он точно знает: этот мир не беспечен, он вмещает в себя и печаль. Иногда – бесконечную.

Но это его дом. Он знает, как здесь устроено самое важное.

Он улавливает знакомые шаги, оборачивается. Ослепленный солнцем, не может разглядеть, кто идет к нему.

Но слышит, как она подпевает музыке.

И знает ее имя.

Елена Тимохина

Синтетическая греза Карамира Крауча

Запах скошенной травы, сена и росы. Вот, что осталось у сорокапятилетнего Карамира Крауча от детства. Еще остались оглушительные крики Ма и Мии, капающие с кончика носа слезы