Змеелов - Даха Тараторина
Звенигласка поглядела на Иргу, на сына, на дверь, за которую будто хотела выскочить и прочь бежать… И как заревёт!
– Эй, ну что ты! Эй!
В далёком детстве покуда нет различий меж братом и сестрой, Ирга делала так же: взобралась на кровать и вытянулась вдоль бока посестрицы, обняла.
– Что ревёшь? Страшное позади, всё. Ты справилась.
– Нет, – прошептала Звенигласка. – Нет, не справилась. Я не могу, не могу, не могу… Видеть этого ребёнка не могу! Забери его от меня, Ирга, забери, прошу! Сил моих нету! Придушу, в окошко выброшу, свиньям отдам… Как есть говорю, не могу! Не могу! На него гляжу, а вижу… Вижу…
Ирга сцепила зубы.
– Их, – закончила она. – Их видишь.
– Да…
Дурное пришло колдовке на ум.
– Ты ведь не от боли закричала на торге, верно?
Звенигласка попыталась отстраниться, но Ирга обняла её, прижала к себе, впитывая боль и страх.
– Говори, – приказала она. – Не от боли, верно?
– Нет…
– Что ты узнала?
Звенигласка прошептала:
– Конька… Гребень с коньком. Сначала. Мне братец его вырезал до того… до того, как их всех… соседи…
О том, как Кардычаны вырезали и разделили меж собой их посевы в голодный год соседи, Ирга знала. И о том, что Звенигласку родня отбила и дала убежать в лес – тоже. А вот о том, кто её в том лесу догнал, рыжуха лишь догадывалась.
– А потом… Глаза подняла…
«Матушка Жаба! Мудра ты, всё ведаешь наперёд», – подумала Ирга. – «Вот отчего буря началась! Вот кого не подпускала ты к острову! А Первак, добрая душа, самолично душегубов привёл…»
– Повернись, серденько. Не надо ничего говорить, знаю, что больно. Слова ни к чему…
Звенигласка подчинилась. Это сначала кажется, что в глаза покойнику глядеть страшно. Куда страшнее глядеть в живые, синие очи. Глядеть в живые, а видеть – мёртвые. Звенигласка божилась, что обиду и страх оставила на Большой земле, что в Гадючьем яре заново родилась и о былом позабыла. Врала. Не позабыла, а лишь затолкала ужас поглубже, чтоб никто не выкопал и не дознался. Но любое закопанное горе пробивается сквозь сухую корку безразличия и даёт ядовитые всходы.
Ирга увидела всё. Каждый миг. Каждый удар. Каждый толчок. Каждое дрянное слово. И смех. О, как они смеялись, измываясь над беззащитной напуганной девкой, как весело и хорошо им было!
Всё вокруг стало ярче и громче. Солнышко ещё не целиком поднялось над горизонтом, но комнату будто залило полуденным светом. Прерывистое дыхание Звенигласки и ровное – Васа – в кухне, быстрый стук маленького сердечка, скрежет точила о металл… Всё звучало одновременно и оглушительно. Шепотки дочерей старосты на другом конце дома, козье меканье в хлеву… и смех. Смех, доносящийся из пристройки, где устроились торгаши. Днём Ирга не всматривалась в них, зато теперь знала в лицо каждого. Знала так же хорошо, как Звенигласка. Никогда не сумела бы забыть. А они смеялись. Снова смеялись…
Ирга сказала тихо и зловеще:
– Жди.
Спустила ноги на пол, но Звенигласка вцепилась в пояс на Иргиной понёве.
– Не говори Васильку! Не надо, серденько! Он ведь так не оставит, он к ним пойдёт…
Вас. Василь. Василёк. Светлый и честный. Добрый. Не то что она, колдовка. Брат не останется в стороне, коли найдёт, кто обидел любимую. Не станет жаловаться старосте и помощников по селу собирать тоже не станет. Он пойдёт один. И умрёт.
Ирга иная. Ирга умела вести неравный бой.
– Не скажу, – пообещала она.
О том, что колдовка собиралась сделать, брату, да и вообще кому бы то ни было, говорить не след.
***
Их было четверо, хотя Ирга могла бы поклясться, что на Медячке видела пятерых. Впрочем только эти колдовке и требовались. Звенигласка помнила каждого, ощущала каждого до сих пор. Забрав чужую боль, колдовка сделала её собственной. Теперь она тоже знала каждого из четвёрки «купцов». Что они любят, как любят. До чего весело им было там, в лесу, на тёмной пахнущей пеплом поляне. До чего нравилось, что Звенигласка могла лишь просить и не умела себя защитить. Что же, теперь им попалась та, что за себя постоять может. Или… они попались ей.
Снова коридор, мимо двери в кухню и к выходу. После завернуть за угол – и вот она. Пристройка, где коротали ночь те, кто не достоин был ступить на берег. Их встретили как гостей, староста спас их от бури, разделил с ними пищу и кров. А стоило бы бить челом мудрой жабе, чтобы утопила злодеев.
Из-за стен доносились обрывки разговора: мужчины спорили. Один крикнул:
– Узнала! Как есть узнала!
Второй ответил равнодушно и почти самодовольно:
– И что? Видал её? Рта раскрыть побоится! А коли рискнёт, так у меня имеется, чем ей тот рот заткнуть. – И гадко засмеялся.
– Всё дело насмарку! Зря скалишься, Саран! Ой, зря… Стоило её сразу того…
– Так кто ж знал, что оклемается!
– Гадина живучая… – добавил третий. – Немудрено, что на змеевой земле осталась!
– Так может сейчас её… того? Пока не сболтнула лишнего.
Четвёртый тоже не остался в стороне. Говорил он всех тише и злее:
– Угу, подступись к ней. Эта корова жирная от неё ни на шаг всю ночь, я проверял. Староста и сейчас не спит. Чует что-то… Помяни моё слово, Саран! Добром не кончится… Не нужно было в этот проклятый край соваться.
Тот, кого величали Сараном, считался старшим. С тех самых пор, как первым разложил на поляне трясущуюся от страха девчонку, первым ударил её, чтоб не кричала. Ирга стояла за стеной. Она не смотрела, лишь слушала, но ей не нужно было смотреть. Ей и слушать не требовалось: те, что притворялись купцами, сказали достаточно, чтобы приговор свершился.
Глухо стукнуло. Четвёртый, посмевший перечить Сарану, сдавленно охнул, а главный процедил:
– Дело сделано. Петро на пути к берегу, а девке, как только без присмотру останется, ты пустишь кровь. Никто и не спросит: баба родами подохла. Великое дело! А пока…
Ирга распахнула дверь. Не ногой, как хотелось, не с криком и руганью, как стоило бы. Тихо и медленно. Шагнула в комнатушку,
