Демид. Пенталогия (СИ) - Андрей Вячеславович Плеханов

– Он самый.

И тут случилось то, что мне не понравилось совершенно. Тип не отвернулся, даже не опустил взгляд, обнаружив, что его засекли. Напротив, он махнул Лурдес ручищей и улыбнулся. В жизни не видел такой гадкой усмешки.

А Лурдес тоже махнула ему ручкой, сказала «Hola» [Привет (исп.).] и, как ни в чем ни бывало, повернулась обратно ко мне.

– Ты что, знаешь его? - удивленно спросил я.

– В первый раз вижу.

– А чего ты с ним здороваешься?

– А я со всеми здороваюсь. Я вежливая. Не знаю, как у вас там в России, а у нас нет ничего зазорного в том, чтобы сказать «Привет» даже незнакомому человеку.

– Ну и рожа у него. Ночью такую увидишь - не проснешься!

– Мигель, ты сегодня не в себе, - заявила Лурдес.

– Он вполне симпатичный человек, и улыбка у него хорошая.

– Хорошая? Да у него зубы, как у крысы!

– Мигель, перестань! - Лурдес посмотрела на меня с раздражением. - Что ты к нему прицепился? Ревнуешь, что ли?

– А чего он на тебя пялится? Нет, ты посмотри, так и продолжает таращиться! Наглец!

– Ну и пусть смотрит, если ему нравится. Мне-то что от этого? Он же не в ванной комнате за мной подглядывает…

– Пойдем отсюда, - заявил я.

– Никуда не пойду, пока не съем мороженое. Успокойся и не дергай мне нервы.

Мороженое - это всерьез и надолго. Лурдес заказала огромную порцию - с полосатой бело-шоколадной шапкой взбитых сливок, из которой торчали ломтики киви, ананаса, апельсина, ягоды винограда… Только разве что огурцов и помидоров там не было. И я прекрасно знал, что девчонка будет ковырять эту замороженную гору калорий нарочито долго - назло мне. Гадючка маленькая.

– Кушай, солнышко, - сказал я медовым голосом. - Кушай, моя сладенькая. А я пойду пописаю. Что-то много я сегодня жидкости употребил.

– Мигель, отвяжись от человека, - произнесла Лурдес умоляющим тоном. - Милый, прошу тебя! Не нарывайся на скандал.

– Я иду писать! - заявил я громко, на все кафе. - Я иду писать, сеньорита, иду отправлять свои естественные надобности. Я иду, и помыслы мои чисты, как у ангела. Как у всякого ангела, летящего в сортир!

С этими словами я встал и направился к туалету. По пути я довольно сильно пошатывался и, когда проходил мимо незнакомца, нечаянно задел его столик бедром. Стакан с апельсиновым соком, стоявший на столе, немедленно повалился набок, и из него выплеснулась струя оранжевого напитка - почему-то точно на штаны блондина. Я остановился.

– Пардон, господин блондин, - сказал я заплетающимся языком. - Кажется, я облил вас.

– Что? - Человек оторвал взгляд от Лурдес и заторможенно перевел его на меня. Он словно выходил из гипнотического транса. - Что вы сказали?

– Я облил вас соком. Это ужасно.

– А, это? - Человек посмотрел на то, как последние капли красящей жидкости падают на его брюки - безупречно белые, дорогие. - Да, действительно…

– И что?

– Ничего. - Он поставил стакан на место и снова уставился на Лурдес, которая упрямо не поворачивалась к нам, хотя на нас с блондином пялилось уже все кафе.

– Чего - ничего?

– Ничего страшного.

Говорил он с сильным андалусийским акцентом.

– Ваши штаны, наверное, кучу бабок стоят? Они ни хрена не отстираются. Этот сок - он как краска.

Он не ответил. Не обращал больше на меня ни малейшего внимания. Я покачался рядом с ним еще немного, а потом отправился в туалет. Тип этот был определенно ненормальным. Такого даже бить по морде было жалко. Права была Лурдес - зря я привязался к нему.

Когда я вышел из сортира, человека за столом уже ее было. И даже лужу сока на столе вытерли - как последнее напоминание о нем.

Лурдес задумчиво смотрела на свое тающее мороженое.

– Ты скотина, - сказала она. - Ты знаешь это? Ты - грубое, плохо воспитанное русское животное.

– Знаю, - сказал я.

Я тотчас забыл про этого человека - мало ли придурков попадается на нашем жизненном пути? И представьте мое удивление, когда я снова увидел его уже через неделю - за столом у Лурдес.

Дело было так. Мы встречались с ней всегда в одно и то же время - в субботу, в одиннадцать утра. И в одном и том же месте - в том самом кафе. Но на этот раз я приехал раньше на полтора часа. Не сиделось мне почему-то дома, неясная тревога копошилась в душе как глист, и я сел не на свою обычную