Демид. Пенталогия (СИ) - Андрей Вячеславович Плеханов

Напоролся. Этого следовало ожидать. Слишком уж ненадежной была охрана. ОНИ должны были подстраховаться. Сейчас они получат своего Последнего Кимвера.

Черта с два!

Демид шел медленно. «У меня схватило живот, – думал он. – Я знаю, как это кощунственно – покидать мессу до конца ее, – думал он. – Прости меня, великий карх, но если я сейчас не добегу до сортира, меня разорвет и я оскверню Храм ужасным зловонием. Прости меня, великий карх, – думал он, и сам уже верил в это, – прости жалкий грех мой, я – твой верный солдат, и умру за тебя...»

Он прошел уже половину коридора, когда человек догнал его. Догнал и схватил за руку.

– Не дури, – сказал человек едва слышным шепотом. – Сказки свои про сортир оставь. Не шифруйся, братишка. Я узнал тебя.

Человек приподнял свою маску, и в дрожащем колыхании свечей появилась образина, увидеть которую можно было только в страшном сне. Не узнать это лицо было нельзя.

– Ты сбежал, братишка? – сказал человек. – Я так и думал. Я нутром чуял, что так и будет. Ты – борзой парнишка, братан. Ты резвее даже, чем я думал. Только зря ты сюда пришел. Тут тебе не место.

Он нажал потайную кнопку в стене, скрытая дверь бесшумно поползла в сторону. Человек схватил Демида за шиворот и впихнул в темный провал. Дема кубарем покатился по невидимой крутой лестнице, дверь скользнула на место, и последний лучик света умер в кромешном мраке.

* * *

Заключенный Шагаров Федор Ананьевич сидел в кабинете оперуполномоченного. Оперуполномоченный, лейтенант Крынкин Андрей Сергеевич, вел допрос один, но подстраховался – Шагаров сидел у стены, прикованный наручниками к трубе батареи отопления. Связано это было с тем, что в милицейских кругах вор-рецидивист Шагаров имел, репутацию исключительно нехорошую. У большинства старых оперов и следователей, которым приходилось иметь с ним дело раньше, при одном упоминании его фамилии лицо перекашивалось, как от зубной боли, а руки начинали непроизвольно шарить по карманам то ли в поисках пистолета, то ли пузырька с валидолом, то ли просто пропавшего бумажника (случалось и такое).

Лейтенант Крынкин был еще молод, про Шагарова слышал только бессвязные анекдоты, а потому, когда ему спихнули дело Шагарова, не впал в уныние, но исполнился некоторого интереса и даже оптимизма. Он был уверен, что с его опытом и напористостью расколоть какого-то старикашку – раз плюнуть.

Все оказалось не так. Крынкин уже десятый раз озадаченно переводил взгляд с фотографии Шагарова в паспорте на его, так сказать, непосредственную личность. Личность, надо сказать, была отвратной. Таких уродов Андрею Сергеевичу в своей жизни еще не приходилось встречать. Но дело было вовсе не в выдающейся уродливости вора Шагарова. Мало ли несимпатичных физиономий встречается в уголовной среде?

– Шагаров Федор Ананьевич? – спросил Крынкин. – Это вы?

– Он самый, – сказал Шагаров. – Кикимора. Кикиморой меня зовут.

– Клички ваши блатные оставьте, – раздраженно сказал лейтенант. – Вот тут в паспорте написано, гражданин Шагаров, что вы – одна тысяча девятьсот двадцать пятого года рождения. Что-то не верится... Вам лет сорок пять, наверное. Или пятьдесят. Не больше.

Врал сам себе. Выглядел Кикимора на тридцать пять. Особенно в этом «металлическом» молодежном прикиде – словно его только что из дискотеки выдернули. И татуировка на плече была не уголовной – цветной, красивой. Такие обычно имеют любители тяжелого рока.

– Скоко написано, стоко и есть. – Шагаров дернул головой. – Я это, значится, здоровый образ жизни веду. Еробикой, сталбыть, занимаюся. Вот и сохранился хорошо.

– Вы ведь купили этот паспорт, признайтесь?

– Отчего ж? – Кикимора обиженно засопел сломанным своим носом. – Вы, гражданин начальник, мне лишнего не шейте. Пачпорт мне этот дали, когда я в семьдесят восьмом с Воркуты освобождался. Фицияльно. Я, может, оно понятно, и хотел бы тогда себе годков сбавить, чтоб вопросов поменьше было, да ведь не дали. Сказали: «Вы, гражданин преступник Шагаров, проходите по уголовным бумагам аж с двадцать пятого. Шесть судимостей, значится. А косите, что вам только тридцать лет будет. Ну, я им: «Вот и пишите, что я в двадцать пятом народился». Ведь я ж не мог им сказать, сколько мне на самом деле годов. Не поверют. Я, гражданин начальник, и сам-то не знаю, в каком годе родился. Забыл. Давно это было. Да и грамоты тогда не было.

Лейтенант Крынкин поскреб в затылке и решил этот вопрос пока оставить. Если то, что рассказывали про Кикимору, было правдой хотя бы наполовину, его уже стоило бы занести в книгу рекордов Гиннесса как самого старого действующего преступника на планете. Говаривали, что он еще самого Иосифа Джугашвили, недавнего семинариста, обучал методам экспроприации. Лейтенант Крынкин не верил в чудеса. По его мнению, не одно поколение преступников могло сменять друг друга под кличкой Кикимора и выдавать себя за вечноживущего вора для отвода глаз. Крынкин и не такое видел.

– Вы чего там в ИВС устроили? – спросил он. – Зачем однокамерников избили?

– Вот это поклеп. – Кикимора грустно заморгал воспаленными своими глазками. – Сами они там драку подняли, не поделили чего-то. Опять же, поколотили друг дружку до красных соплей. Я тута ни при чем. Я, значится, человек старый буду и в таких разборках не участвоваю. Неужели жалился кто-то?

Нет, конечно. Никто