Восхождение Плотника. Том 3 - Антон Панарин
— Здорово, мужики! — гаркнул Григорий и хлопнул меня по плечу с такой силой, что у меня дёрнулась голова. — Ярый, без тебя бы этой свадьбы не было! Так что гуляй от пуза и ни в чём себе не отказывай!
— Постараюсь, — кивнул я, потирая ушибленное плечо.
Древомиру Григорий поклонился степенно и уважительно, как кланяются старшему по возрасту.
— Мастер Древомир, честь для нас лицезреть вас на нашем празднике жизни.
— Гришка, хорош дурью маяться. Как не родной, ей богу. — Буркнул Древомир и сам полез обниматься к рыбаку. — Ты это, смотри за ним, — мастер ткнул палкой в сторону Петрухи. — Парень он хороший, но бестолковый. Ежели будет дурить, бей палкой по хребту, я разрешаю.
Григорий расхохотался и повёл нас к столам. Гости уже рассаживались вдоль длинных скамей, толкаясь локтями и переругиваясь из-за мест поближе к бочонкам с брагой. Деревенский люд занимал позиции с тактической расчётливостью, достойной военного штаба, и каждый старался усесться так, чтобы иметь свободный доступ к выпивке и при этом находиться подальше от старосты, который сидел в дальнем конце стола с каменным лицом и козлиной бородкой, аккуратно причёсанной для торжественного случая.
Нас с Древомиром усадили на почётные места ближе к голове стола, где восседал сам Григорий. Рядом со мной плюхнулся Петруха, от которого пахло мылом, свежим льном и лёгкой паникой. Жених нервничал так, что деревянная скамья под ним ходила ходуном.
— Петя, успокойся, — шепнул я ему. — Ты не крепостную стену штурмуешь, а женишься. Расслабь плечи и перестань трясти ногой, а то скамейку сломаешь.
— Легко тебе говорить, — прошипел Петруха, вцепившись обеими руками в край стола. — У меня коленки дрожат как у козлёнка на льду. А если я при всех что-нибудь ляпну? А если Анфиска передумает? А если…
— Анфиска передумает выходить за мужика, который вилами уложил разбойника? — перебил я его. — Скорее Щура потечёт вспять.
Петруха сглотнул, кивнул и чуть расслабился, хотя правая нога продолжала мелко подрагивать, выбивая по утоптанной земле нервную дробь.
Из дома Григория вышла Дуська, невысокая крепкая баба с румяными щеками и властным голосом, который перекрывал гомон толпы, как рупор бригадира перекрывает шум стройплощадки. Она хлопнула в ладоши и зычно крикнула:
— Тихо всем! Невеста выходит!
Площадь замерла разом. Мужики перестали жевать, бабы оборвали шушуканье, даже собаки, крутившиеся под столами в надежде на объедки, и те притихли, насторожив уши. Я посмотрел на Петруху и увидел что рыжий амбал перестал дышать. Глаза его были вытаращены, рот приоткрыт, а побелевшие пальцы вцепились в столешницу с такой силой, что на дубовой доске остались бы вмятины.
Анфиска появилась на крыльце, и по площади прокатился дружный протяжный выдох, как вздох оркестра перед первым аккордом. Девушка была невысокой, ладной, с круглым румяным лицом, унаследовавшим от отца крепкие скулы и белозубую улыбку.
Русые волосы заплетены в толстую косу, перевитую алой лентой, а на голове сидел венок из поздних полевых цветов, которые кто-то ухитрился отыскать в конце осени. Платье из тонкого льна, белое с красной вышивкой по подолу и рукавам, сидело на ней ладно и аккуратно.
Петруха издал горловой звук, похожий на тот, что издаёт кран, когда у него заклинивает лебёдку на полном ходу. Я пихнул его локтем в бок, и амбал наконец выдохнул, вобрал полную грудь воздуха и расплылся в блаженной улыбке.
Григорий вышел вперёд и взял дочь за руку. Рыбак заметно волновался, хотя и старался этого не показывать, но подбородок его подрагивал, а свободная рука теребила полу нового кафтана. Он подвёл Анфиску к Петрухе, и жених поднялся со скамьи, опрокинув при этом чью-то пустую кружку и наступив на ногу соседу слева, который тихо зашипел, но промолчал, справедливо рассудив что ссориться с женихом не самая лучшая идея.
— Значит так, — голос Григория прозвучал над площадью громко и торжественно, хотя в нём проскальзывала хрипотца, выдававшая волнение. — Перед вами всеми, люди добрые, отдаю свою дочь Анфису за Петра, внука Тимофея. Парень он справный, работящий, силы немереной, а что молодой и горячий, так это делу не помеха. Был бы добрый муж, а ума наживёт.
Толпа одобрительно загудела. Кто-то крикнул «горько!», хотя до горького было ещё далеко, кто-то свистнул, а бабы затянули что-то протяжное и мелодичное, от чего у меня мурашки побежали по спине, хотя я и не понимал слов.
Григорий соединил руки Петрухи и Анфиски, и ладонь жениха поглотила маленькую ладошку невесты целиком, как ковш экскаватора накрывает детское ведёрко. Анфиска посмотрела на Петруху снизу вверх и улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойной уверенности, что даже мне, шестидесятивосьмилетнему цинику, побывавшему в неудачном браке и давно списавшему романтику в расход, стало тепло в районе груди.
Дед Тимоха, сидевший на почётном месте рядом с Григорием, шумно высморкался в тряпицу и утёр глаза. Кривоногий сухонький старик, видавший на своём веку немало, но внук в свадебной рубахе довёл его до состояния, в котором даже матёрые прорабы позволяли себе пустить скупую слезу, спрятанную за кашлем и протиранием очков.
— Горько! — рявкнул кто-то из середины стола, и клич подхватили десятки голосов.
— Горько! Горько! Горько!
Петруха наклонился к Анфиске, покраснев до корней своих рыжих волос так, что лицо его стало неотличимо от свежесваренного рака, и неловко поцеловал невесту в губы. Поцелуй получился коротким и нескладным, ведь Петруха от смущения промахнулся и половина поцелуя пришлась в щёку, но толпа всё равно взревела от восторга, а после кто-то рявкнул в дальней части стола:
— Чё ты там чмокаешь? Давай по нормальному! Целуй её Петруха! — Пьяный голос разнёсся по площади и все захохотали.
Жених смутился, но тут же выполнил требование толпы, которое и сам желал исполнить больше чем кто-либо. Аплодисменты загрохотали по площади, перемежаясь свистом, хохотом и хлопаньем по столам.
— Молодец, Петруха! — заорал кто-то. — Целуй крепче, а то невеста сбежит!
— Ха! Куда она от него сбежит, он же быстрее любой лошади бегает! — ответил другой голос, и площадь снова покатилась со смеху.
Древомир рядом со мной сидел с прямой спиной и каменным лицом, но я заметил, как пальцы его на рукояти палки расслабились, и уголок рта дрогнул, приподнявшись на долю миллиметра.
Потом началось застолье, и оно обрушилось на площадь с неудержимостью селевого потока, сметающего всё на своём пути. Ковши зачерпали брагу,
