Демид. Пенталогия (СИ) - Андрей Вячеславович Плеханов

– У моего отца, Лю Цзюя, не осталось наследника мужского пола. Небеса не были благосклонны к нему, и раз за разом три жены его приносили ему девочек. Но богатые жертвоприношения в честь Шан-Ди, Верховного Небесного Правителя, в конце концов умилостивили богов, и в доме Лю появился я.

– Насколько я понимаю, вы – его приемный сын?

– Да. Хотя он относился ко мне как к настоящему сыну. К сожалению, в простом народе часто берут детей в приемные сыновья и дочери, чтобы те исполняли роль прислуги. Мой же отец часто говорил мне, что Небо не могло дать ему сына лучше, чем я...

Дэань опечалился, вспомнив отца. Португалец встал и начал прохаживаться по веранде, заложив руки за спину. Трубка его вспыхивала в наступающей темноте красным глазом змеи.

– А настоящих своих родителей вы помните?

– Нет. Более того, я не помню ничего, что было со мной до десяти лет. Где-то я, конечно, родился и жил до этого, но осмысленная моя жизнь началась только тогда, когда я попал в семью Лю.

– Как таинственно... А вы никогда не хотели узнать, что происходило с вами в тот ранний период жизни?

– Нет. – Молодой человек озадаченно посмотрел на франка. – Зачем это? Мне не подобает увлекаться мистическими изысканиями, подобно даосам или приверженцам Будды. Какое значение имеет, что я представлял до того, как осознал себя, или кем был в предыдущих воплощениях? Я знаю, что я – Лю, я стал настоящим сыном своего отца и единственное мое желание – достойно продолжить его дело.

– Что ж, весьма похвально. – Франк спрятал в бороде улыбку. – Хотя для меня, как европейца, не совсем видна разница между основными течениями Поднебесной – конфуцианством, учением Дао и Чань-буддизмом* [Даосизм (учение Дао), буддизм и конфуцианство являлись тремя основными религиями в истории Китая. Несмотря на значительные различия, за столетия своего формирования эти религии имеют значительные следы взаимопроникновения и влияния традиционного китайского образа мышления. Например, буддизм, пришедший из Индии в начале нашей эры, сформировался как «Чань-буддизм», позаимствовав многие идеи из предшествовавших ему даосизма и конфуцианства. В описываемую эпоху для народной китайской мифологии было характерно смешение всех трех религий. В обыденной жизни большинство китайцев приносило дары самым различным божествам и духам, повинуясь скорее традиции, а не истинному религиозному чувству.]. Вы уж простите меня, невежду, но, на мой взгляд, они переплелись в единое целое. Целое, которое можно было бы назвать взглядом на мир, присущим восточному человеку.

– Человеку с Запада не дано понять истинной сути вещей. – В голосе Лю появилось некоторое высокомерие. – Вы слишком заботитесь о внешнем и забываете о внутреннем. Вы смущаете умы добродетельных граждан рассказами о заморской небывальщине и чуждых нам богах. Вы, франки, принесли на нашу землю дурную болезнь, и певички из портовых кварталов заражают ею ни о чем не подозревающих обывателей! Извините... – Дэань спохватился, не обидел ли он своими словами чужеземца. Но тот внимательно слушал, попыхивая своей трубкой. Ни тени обиды не было на его лице.

Китаец распрощался с хозяином, полчаса раскланиваясь и благодаря за радушный прием. Но смутная тревога, которую принес этот иностранец, осталась в его душе.

– Господин Лю, господин Лю! – Служанка Сюэ, маленькая старушка, которая вела в доме хозяйство с незапамятных времен, тормошила доктора за плечо. – Вставайте, господин Лю! Пришли от больного. Просят скорее прийти, умирает он, говорят!

– Что такое? – Лю Дэань спросонок протирал глаза. – Кто умирает?

– Чужеземец этот, знакомый ваш. Прислал за вами слуг и повозку. Плохо совсем ему, говорят.

– Иду, иду. – Лю засуетился, собирая свой сундучок. – Почему же ко мне? Ведь совсем рядом с ним, в соседнем доме, живет почтенный доктор Чжоу Фань.

– Говорят, никого не хочет видеть, кроме вас. – Сюэ всплеснула ручками. – Беда с ними, с этими иностранцами. Все у них не как у достойных людей.

Комната, в которой находился франк, была погружена в полумрак. Только огоньки горящих свечей освещали ее. Да Бланко лежал на широкой кровати, до груди укрытый шелковым одеялом. Глаза его были закрыты. Лю с изумлением вытаращился на фигурку обнаженного человека, прибитого гвоздями к кресту. Распятие висело на стене над головой португальца, оно было сделано из гипса и безыскусно раскрашено. Дэань в первый раз видел изображение Христа. Подобные статуэтки, только из бронзы, стояли и на столе рядом с больным.

Доктор присел рядом с чужеземцем и взял его за руку. Пульс больного едва ощущался – как прерывистая шелковая нить. Португалец пошевелился, открыл глаза и улыбнулся слабой призрачной улыбкой.

– Лю Дэань? Вы? Слава Спасителю, вы здесь! Я так боялся, что вы не придете...

– Что случилось с вами, господин Бланко? Я постараюсь помочь.

– Бесполезно, друг мой. Меня ранили, и рана эта смертельна. – Португалец откинул пожелтевшей рукой покрывало, и Лю ужаснулся – окровавленные тряпки торчали прямо из распоротого живота франка. Рана была глубока, ее нанесли длинным ножом или мечом. Жизненные силы уходили через