Паломничество жонглера - Владимир Константинович Пузий

Вопреки своей кажущейся тучности и неповоротливости, тропарь был неожиданно ловок и грациозен. Однако становился таким лишь в случае опасности, в остальном же вел себя именно так, как обычные толстяки: пыхтел, забираясь на верблюда, шагал непременно переваливаясь с боку на бок (и тоже пыхтел), много и со вкусом жрал, а насытившись, непременно оглашал окрестности протяжной отрыжкой. «Отпугиваю всякую нечисть», — объяснял он, вытирая жирные руки прямо о куртку. Его неопрятность казалась нарочитой — особенно в сравнении с оружием, которое Кепас всегда содержал в идеальной чистоте.

Но и пользовался он им — часто. Причем не ленился рассказывать Фринию, что вот этот, например, зандроб опасен, поскольку умеет мастерски копировать любой голос, а та пустунья — ее только за то уничтожают, что у беременных овец кровь пьет. Если верить рассказам Кепаса, выходило, будто за последние лет пять Пелена чересчур уж резво продвинулась к югу, да и твари из Внешних повылезали опаснее и хитрее прежних.

«Помнишь лианчика возле того холма, где ты браслет на себя цеплял? Ну так прежде они никогда настолько близко к границе не подходили. Даже если и начинали мигрировать к ней, их по дороге кто-нибудь да ухайдокивал: или тропарь же, или барона какого парни», — Кепасу удавалось естественно сочетать университетскую лексику и соленое словцо простолюдинов.

А также, думал Фриний, выдумку и правду. Слухи об ускоренном продвижении Пелены, насколько он помнил, существовали всегда — и не только в Вольных Землях, а и в Иншгурре. Обыватели блаженно смаковали подробности и воображали, как исчезают в туманном ничто неарелмские замки и хибары, а те по-прежнему стоят себе как стояли, безразличные к любым слухам. Намного чаще «неприступные» бароновы цитадели падают под ударами обыкновеннейших людей, и селянские хибары пылают, подожженные тоже отнюдь не пустунами или зандробами.

Фриний с тропарем даже стали свидетелями одной такой стычки — и наблюдали, укрывшись в рощице на холме, как озверевшие отряды наемников штурмовали замок. Не дожидаясь окончания баталии, оба с редким единодушием сочли за лучшее убраться отсюда как можно дальше — что и сделали.

В целом же, если забыть о стычках с зандробами и пустунами, о постоянной опасности — пусть пока скрытой — со стороны Кепаса и шансах угодить в одну из разборок между местными землевладельцами, так вот, если забыть обо всём этом, путь к Пелене не был трудным.

Момента, когда они оказались в пограничной зоне, Фриний не заметил. Стояли пасмурные дни, дождило, и небо казалось подмокшим листом рисовальной бумаги, где все краски приобрели оттенки серого. Однако когда утром, неожиданно солнечным и теплым, Фриний обнаружил, что небо осталось по-прежнему тусклым…

— Завтра. — Тропарь словно догадался, о чем думает сейчас его спутник. — Завтра будем на месте. Завтра ты начнешь свой путь в подвалы одной из ваших проклятых башен!

— Не от цирроза, — сказал Фриний. — Подобные тебе издыхают не от цирроза, а от ненависти и презрения. В том числе — к самим себе.

— А разве меня есть за что любить? — ехидно полюбопытствовал Кепас.

— Спроси у тех детей, которых ты спасал от зандробов, не у меня.

Тропарь расхохотался:

— Зачем спрашивать? Я видел их лица и взгляды, слышал, о чем они шептались у меня за спиной, — и этого мне вполне хватает. Ты чересчур наивен, чародей. Даже для чародея — чересчур!

Весь день они провели в молчании. Верблюды тревожно ревели и несколько раз норовили улечься, но, погоняемые ударами палок, продолжали идти дальше. К вечеру на горизонте, по-прежнему затянутом серой пеленой (или — уже Пеленой?..) показался замок. Точнее, развалины замка, что выяснилось, когда путники подъехали ближе.

— Ль'Атэкова берлога, — сообщил тропарь. — Одного из местных баронишек. Видно, сидел до последнего, трясся над фамильными стенами — и за ними. А потом либо так и подох в собственном замке, либо, удирая отсюда, напоролся на зандробов. Давно уже никаких новостей не было ни о нем, ни о его людях.

— До Пелены же еще день пути…

— Ага. Для нас с тобой. А для пустунов и зандробов — и того меньше. Они, знаешь, человечинку-то чуют и с большего, чем досюда, расстояния. Им это — как мотылькам фонарь в окне. Ладно, неча трепаться. заночуем вон на том холме. В замок и заезжать не будем, а то наверняка на какую-нибудь пакость нарвемся. Зандробам такие места как медом намазаны, оно и понятно: и укрывище какое-никакое, и ледники небось у барона не пустыми остались. И стол, и дом, как в песне поется. Жалко, конечно, барахлишка, что там осталось, бесхозное, но я лично и без него проживу. Без него — даже скорее, чем с ним, — желчно засмеялся тропарь. — Но слышь, ты сегодня получше круг черти, потщательней. Кто б в замке ни сидел, а наведаться к нам наведается, обещаю. И если их будет слишком много…

Но их было немного — три махсрая и один клювачок, причем сперва подобрался именно клювачок, а уж потом махсраи. Кепас справился со всеми четырьмя без особого труда, зато потом внаглую завалился на постеленный возле костра плащ и прохрапел всю ночь. Фринию спалось плохо — наверное, давало знать общее напряжение последних дней и ожидание завтрашнего испытания.

Оставив позади замок, они двинулись дальше и после полудня подъехали к заброшенной дозорной башне. Похожие и прежде встречались им по пути на север — впрочем, по своему назначению эти каменные кувшины нынче почти не использовались: иногда в них устраивали форпосты бароны, иногда обосновывались местные зажиточные селяне, иногда же башни стояли пустые, выпотрошенные временем и всеми забытые.

Эта не была исключением: судя по внешнему виду невысокой ограды, здесь давно уже никто не жил. Однако тропарь счел возможным устроить привал во внутреннем дворике.

— Слишком старая, — заявил он. — Никто из опасных тварей не соблазнится таким пристанищем. Уже лет десять, а то и больше, как здешние погреба и ледники опустели. А если какой заблудный зандроб наведается, я с ним справлюсь. И тебе будет видней, куда обратно ползти, когда тебя у Пелены разделают на куски.

Фриния эти страшилки давно уже не задевали… ну, почти не задевали. Он оглядел дворик, поросший бурьяном и — почему-то — кустами сирени, и привел сюда заартачившихся верблюдов. Сирень, вопреки осени и