Питер Грант - Бен Ааронович
Пьяный безобразник громко поприветствовал новых пассажиров.
– Чем больше народу, тем веселее! – воскликнул он. – Может, вообще весь чертов белый свет сюда соберем?
Запах от парня с дредами стал сильнее, к нему примешалась вонь мочи и кала. Интересно, подумал я, когда он в последний раз стирал свои псевдокамуфляжные штаны?
Поезд, едва отъехав от станции «Камден-Таун», вдруг остановился. Пассажиры привычно заворчали, особенно когда освещение резко потускнело. С другого конца вагона долетело чье-то хихиканье.
«Нет, – подумал я, – Генри Пайка должно снедать что-то еще. Не жажда мести за загубленную карьеру, а что-то гораздо хуже».
– Конечно, должно! – заорал вдруг пьяный. – И это что-то – я!
Я вывернул шею, чтобы разглядеть его получше, но обзор загораживал парень с дредами. Теперь на его лице отразилось тупое удовлетворение. Сильнее запахло дерьмом, и я понял: он только что облегчился прямо в штаны. Поймав мой взгляд, он довольно улыбнулся во все тридцать два.
– Кто ты такой? – прокричал я. И хотел выбраться из своего угла, но тут женщина в розовом топе, резко качнувшись назад, притиснула меня к стене. Свет потускнел еще сильнее, пассажиры заворчали уже по-настоящему встревоженно.
– Я зеленый змий, – провозгласил в ответ пьяница, – я «Переулок джина» [61], местный наркопритон! Я последователь Капитана Свинга [62], Уота Тайлера [63] и Освальда Мосли [64]. Я тот, кто ухмыляется вам из окна двухколесного кеба. Это я заставил Диккенса мечтать об уединенной жизни за городом, и это меня так боятся ваши мастера.
Я попытался оттолкнуть от себя женщину в розовом, но руки вдруг стали невероятно тяжелыми и непослушными, словно в кошмарном сне. Она принялась тереться об меня. В вагоне стало невыносимо жарко, я стал потеть. Чья-то рука вдруг схватила меня за задницу и сильно сжала – это оказался мужик в голубом пиджаке. Я был в таком шоке, что просто прирос к месту. Глянул ему в лицо – он смотрел прямо перед собой со скучающим выражением обычного пассажира метро. Музыка у него в наушниках зазвучала громче и противнее.
От запаха дерьма горло сжало рвотным спазмом. Я оттолкнул женщину в розовом, и обзор открылся. Стало наконец видно того пьяного типа – у него было лицо Панча.
Мужик в пиджаке отпустил мой зад и стал пытаться засунуть руку мне в джинсы. Женщина в розовом энергично терлась бедрами о мой пах.
– Ну и что же? – вопросил Панч. – Разве это жизнь для молодого человека?
Белый парень с дредами повернулся ко мне и медленно, задумчиво ткнул указательным пальцем мне в лицо.
– Тык, – сказал он и захихикал. Потом ткнул снова.
Есть грань, перейдя которую, человек просто слетает с катушек и срывается на всех и вся вокруг. Некоторые всю жизнь живут на этой грани, и большинство из них заканчивает свои дни в тюрьме. Многих, а особенно женщин, доводят до такого состояния на протяжении долгих лет – а потом привет, горящая кровать [65] и «легальная самооборона, вызванная опасной провокацией».
Вот и я сейчас оказался у этой грани и чувствовал, как во мне вскипает праведный гнев. Эх, плюнуть бы сейчас на обстоятельства и пойти вразнос! Мы, черт возьми, не просим слишком много – просто иногда хочется, чтобы гребаное мироздание таки прислушалось к нам!
И тут я вдруг понял, в чем дело.
Мистер Панч – дух бунтов и мятежей – всегда делает то, чего от него ждут. Это он стоял за безумствами Генри Пайка, и он же сейчас пытался влезть мне в голову.
– Я все понял, – сказал я. – На вашем счету Генри Пайк, Купертаун, велокурьер, весь этот разгром и насилие – но ведь таковы все жители большого города, не так ли, мистер Панч? И сколько из них пустило вас к себе в мозг? Держу пари, процент этот ниже плинтуса, так что идите-ка вы на хрен, мистер Панч, а я отправлюсь домой спать.
И в тот же миг я осознал, что поезд снова тронулся, а лампы светят так же ярко, как и прежде. Чувак в голубом пиджаке не лез ко мне в штаны. Шумный пьяница ехал молча. И все вокруг старательно отводили от меня глаза.
Я вышел на следующей же станции. Это оказался «Кентиш-Таун». К счастью, мне сюда и надо было.
С сентября 1944 года по март 1945-го известный нацистский шутник Вернер фон Браун [66] направлял cвои ракеты «Фау-2» на звезды в небе, но вместо этого, как в песне поется, они попадали почему-то в Лондон. Когда мой папа был маленьким, в городе еще повсюду виднелись следы бомбежек. В ровных линиях улиц на месте разрушенных жилых домов зияли бреши и чернели завалы обломков. В послевоенные годы их постепенно разобрали, и вместо уничтоженных домов отстроили новые – архитектурные недоразумения отвратительного вида. Отец любил повторять, что конкретно наше недоразумение стоит как раз на месте воронки от «Фау-2». Но я думаю, что это была обычная яма от нескольких снарядов, сброшенных стандартным бомбардировщиком.
В любом случае, что бы ни проделало брешь длиной в двести метров в ряде домов на Лейтон-роуд, послевоенные проектировщики вознамерились занять ее всю архитектурными недоразумениями. И в пятидесятые годы выстроили жилой комплекс «Пекуотер Эстейт». Его шестиэтажные корпуса имеют прямоугольную форму и состоят, для пущей красоты, из грязно-серых блоков, которые чертовски быстро выветриваются. Вот почему, когда Закон о чистом воздухе [67] положил конец знаменитому Великому смогу и старые здания начали подвергать пескоструйной очистке, «Пекуотер Эстейт» стал выглядеть еще непригляднее, чем раньше.
Стены в квартирах довольно толстые, поэтому мне, по крайней мере, не приходилось ежедневно слушать мыльные оперы соседской жизни. Но послевоенные проектировщики, строя эти дома, придерживались своей любимой теории о том, что лондонский рабочий класс составляют исключительно хоббиты. Квартира моих родителей находилась на втором этаже, но выйти оттуда можно было сразу на пешеходную дорожку вокруг дома. В моем детстве, то есть в начале девяностых, стены были покрыты граффити, а дно лестничного колодца – собачьим дерьмом. Теперь граффити уже почти не осталось, а собачье дерьмо пожарным
