Три письма в Хокуто - Анни Юдзуль
– Я не опасен. – Якко продолжил нести всякую околесицу, которую стремятся вывалить на дикого зверя приручающие его отчаянные парни. Вообще-то, он и правда был неопасен – по сравнению с Букими, например. Уставшее тело с трудом могло бы поддать жару, а руки застыли в одном положении так, что и нос было не почесать.
На мгновение Якко задумался – а зачем он вообще полез в закрытое пространство к неизвестному предмету без капли боевой мощи? Наверное, сущность его такая. Рискованная.
Якко приблизился к потенциальному укрытию очень осторожно, растягивая движения, точно акробат под куполом цирка. Из-за спинки кресла вдруг показались два уха с ложбинкой в центре: они, укрытые чем-то, похожим на шерсть, жутко пылили розовым цветом. Следом за ушами появился высокий гладкий лоб, а после – искаженное львиной формой лицо. Оно было прямоугольным; глаза, утопленные в череп, находились у самой переносицы и смотрели на него не мигая. Широкие пухлые губы обнажили острые зубы. Предмет был… довольно милым, если так подумать. По крайней мере, для законченных кошатников.
– Ты что-то вроде цветочной феи, да? – Якко улыбнулся, и предмет тут же выстрелил вокруг него несколько удушающих столпов пыльцы. Голова закружилась. Преодолевая желание срочно добежать до окна и вдохнуть свежего воздуха, Якко отступил и медленно отошел. Туда, где можно было дышать. Как они не заметили его искажения? Должно быть, оно исчезло во взрывах или… О, интеллект не был его сильной стороной!
Зато была непробиваемая харизма. Якко осмотрелся и взял в руки пустой бумажный пакет.
– Кис-кис? – Он состроил очаровательную мордочку, похожую на кошачью, и пошуршал пакетом. Предмет выглянул из-за сиденья. Теперь Якко увидел, что он худой и невысокий, как он сам. Пастельно-розовая ткань, которая собралась в широкие рукава, была полностью укрыта блестяшками. Это были головы фигурок, разноцветный бисер, коллекционные блестящие карточки, монетки, игрушки и прочий мусор из гача-автоматов. Просто розовая катастрофа, преступление против стиля! Якко не удержал смешка.
– Пойдем со мной. Мы уведем тебя в безопасное место, где большой и надежный Дайкоку-сан обязательно даст тебе немного паштета. У него много паштета! Ну давай же, крошечка, идем!
Якко двинулся спиной к покосившимся дверям. Выбравшись в проход, предмет передвигался на полусогнутых, держась от Якко в нескольких шагах. Едва Якко добрался до дверей, он просунул в них голову и зашипел:
– Муко! Муко-чан! Где тебя носит, чтоб…
Муко тотчас же выглянул, отчего у Якко сердце ушло в пятки. Ну что это за манеры, а?! Он пошуршал пакетом еще немного, а после просунул его через створки и протянул Муко.
– Быстро порви его на части и привяжи к своим ниткам.
– Привязать к ниткам? – Муко с сомнением смотрел на пакет в руках.
– Сделай бантики! Понял? У меня тут кошечка, давай не спорь!
Он просунул голову назад. Предмет подобрался близко: он присел, подтянув колени к подбородку, и смотрел, повесив когтистые руки, на Якко. Тот улыбнулся, не обнажая зубов, – широко-широко.
– Да, у Дайкоку-сана есть паштет. Ладно?
В проем между дверей просунулось несколько нитей; Якко посторонился, и на пол упало три маленьких бумажных бантика. Предмет склонил голову набок.
– Честно говоря, я не знаю, что такое паштет. – Он улыбнулся, и Якко задохнулся от возмущения.
– Так ты разумный! А зачем строил из себя зверье?! Я тут из кожи вон лезу, чтобы… а он!..
– Ты забавный. – Предмет перевел взгляд на Муко, заглянувшего в вагон.
– Я не забавный. Ну, то есть я, бесспорно, восхитительно смешной классный парень, но дело не в этом! Тут… тут опасно, так что давай, шевели булками, и пошли сдадим тебя туда, где никто не угрожает твоей дурной голове.
– Голове? – Предмет шевельнул ушами: его милое львиное лицо теперь выглядело лукаво, будто он украл что-то вкусное с чьей-то кухни.
– Как тебя зовут? – спросил Муко. Его слабый голос ничего не выражал. Якко скуксился – надо бы научить его значению слова «интонация».
– Кэхаку. Кажется.
Его губы сложились в улыбку, и с покрытой легким пушком кожи сорвалась волна пыльцы.
– Это Муко, я Якко, вставай и пошли. – Якко бросился к нему, быстро цепляя под локоть. Кэхаку прыснул в кулак. Якко поволок его наружу.
– Постой. – Кэхаку втянул носом. – Там дождь? Я не пойду.
Якко закатил глаза:
– Ничего с тобой не будет. Ты же не сахарный! – Он потянул Кэхаку с силой, но тот уперся.
– Ты сам говорил, что мне нельзя туда, где опасно…
– Ладно! – Якко отпустил его и обрушил кратковременную вспышку ярости на дверь. Хоть бы хны. Никакой солидарности. – Муко! Муко-чан, забирайся внутрь и посиди с ним, ладно? Когда дождь кончится, выведи его отсюда куда-нибудь, где безопасно. Я вас найду. Ну, как-нибудь. Просто присмотри за ним, хорошо?
Якко выбрался сквозь шатающиеся двери и отогнул одну для Муко. Он не спорил. Хотя бы тут было чему радоваться!
Якко спрыгнул на землю, едва не споткнувшись о собственные ноги, и с грацией тряпичной куклы направился назад, туда, где Эйхо в одиночку держал оборону. Ну или не в одиночку – Муко-то притащился. Значит, и остальные примчались, куда не звали. Спасибо им, конечно, но не от всего сердца. Погруженный в свои мысли, Якко завернул за вагон, выбираясь из клубка гадюк-поездов, и столкнулся с Овечкой.
Он весь был влажным. Дождь мелко моросил, почти неощутимо, пока не увидишь того, кто провел под ним много времени.
Якко отскочил, размахивая руками на манер карате. Овечка выпрямился и отряхнул слипшиеся волосы. За его спиной, бледный, как собственная тень, стоял Рофутонин: он был совсем безжизненным, обескровленным, почтенно удрученным, точно священник, приготовившийся читать панихиду. Якко тут же улыбнулся – нелепо, совсем глупенько – и загородил собой проход к Муко и Кэхаку.
– Ой, ребята… И вы тут… Ха-ха… Какими судьбами?
– Послушай. – Голос Овечки – такой весь из себя серьезный – заставил Якко поморщиться. – Ты говорил тогда… Можешь повторить?
Якко изогнул бровь:
– Букими тебе врет. Ты об этом?
Овечка вздохнул, тяжело и тоскливо – он был лицом разбитых сердец и медленно разлагающихся надежд; был восковой фигурой в память о тех, кто погиб без всякого смысла, с последней неизреченной фразой о любви на губах. Он выражал все то, что Якко отрицал, был оборотной стороной мира веселья и исступленного жара творчества.
Якко ступил вперед и взял Овечку за плечи; тот не стал сопротивляться, напротив, его огромные глаза уперлись в Якко, будто стремясь разложить его на слои и ощупать каждый.
