Фантастика 2026-90 - Василий Седой
Прикрывая свечу ладонью, я прошла в ванную. Как могла, сполоснулась холодной водой, смывая с себя запах лечебницы. Надела халат и вернулась в комнату. На столе, накрытый холстиной, меня ждал ужин. Я улыбнулась. Так приятно, когда о тебе заботятся. А Василиса никогда не забывала о таких важных мелочах.
Она знала, что я вернусь уставшей и вряд ли пойду ужинать в столовую. Разогревать в кухне тоже не буду. А суп вечером я и вовсе ела, только если была очень голодна, и другой еды не предвиделось.
Значит, на ужин Вася оставила мне то, что сама неодобрительно называла «сухомяткой», а я предпочитала в такие моменты самым изысканным блюдам.
Я сняла полотенце. Угадала! На блюде лежали куски варёного мяса, ломти хлеба и два солёных огурчика. В большой кружке был налит хлебный квас – сладковатый, прохладный, отлично утоляющий жажду.
После еды меня разморило, поклонив в сон. Я с тоской посмотрела на кровать, которую занимал Лисовский, заставив меня ютиться на кушетке.
Ничего, вот выздоровеет…
О том, что будет, когда Андрей выздоровеет, я пока не решалась даже задумываться. Между нами всё слишком сложно. И на этот брак мы оба пошли, думая, что Лисовский умрёт. А если нет? Что будет тогда?
Его состояние всё ещё было тяжёлым. Петухов не давал прогнозов и продолжала ставить дренажи, каждый день промывая рану. Однако я наблюдала крохотные, едва различимые улучшения. И теперь думала, что Андрей, скорее, выживет. И окажется перед осознанием того, что совершил ужасную ошибку, которую уже не исправить.
– Катерина, – его голос прервал мои мысли.
Я вздрогнула от неожиданности, едва не уронив свечу, с которой пробиралась к кушетке.
– Я тебя разбудила? – поинтересовалась с деланым легкомыслием.
– Подойди ко мне, – попросил он.
Я сразу запереживала.
– Чего ты хочешь? Попить? Или горшок принести?
– Нет, подойди, – он приподнял ладонь и опустил на одеяло. Было похоже, что хочет похлопать, только сил у него нет.
Я подошла, поставила свечу и опустилась на край кровати.
– Не ходи больше лечить, – произнёс Лисовский и замолчал.
Я тоже молчала, ожидая продолжения, какого-то объяснения или даже признания, что он скучает без меня. Но не дождалась, поэтому спросила сама.
– Почему?
– Ты моя жена, – ответил он таким тоном, будто это всё объясняло.
– Да, а ещё я помощница лекаря, мой долг – помогать людям.
– Твой долг – быть хорошей женой, – возразил Андрей и устало прикрыл глаза, показывая, что всё сказал.
И тут до меня дошло – я теперь несвободна. Более того – ничего не решаю. За меня будет решать муж. А мне позволено лишь кивать и соглашаться. Неужели такая жизнь меня ждёт?
Ну уж нет.
Я знала, что Лисовский слаб, что у него нет сил, и не думала устраивать первую супружескую ссору. Однако и подчиняться его приказу не собиралась. Постараюсь объяснить, как мне это нужно. Я ведь и так посвящаю ему почти всё своё время. Один раз выбралась, и сразу – запрет.
– Андрей, послушай, для меня очень важна эта работа. Я помогаю людям, а ещё отвлекаюсь от постоянного переживания о твоём здоровье. Это непросто, всё время переживать и волноваться, пойми. Мне необходимо переключаться на что-то другое.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было ни капли понимания.
– Нет, – произнёс Лисовский, – это неприлично, и я запрещаю.
– Раньше ты не возражал, – я всё ещё надеялась его убедить.
– Раньше ты не была моей женой, – объяснил он сужение своих взглядов.
Ну разумеется, посторонняя женщина может заниматься чем угодно, а жена должна сидеть дома и не отсвечивать.
– Сейчас идёт война, и нормы приличия сильно изменились, – я заметила, что повышаю голос, и встала с кровати. – Доброй ночи.
Кричать на едва живого Лисовского я не собиралась. Вот ведь баран, говорит с трудом, рукой двинуть не может, а туда же, права качает.
Очень хотелось уйти и хлопнуть дверью, но уйти было некуда. Ещё не настолько поздно, чтобы никого не встретить в коридорах. Значит, придётся одеваться, а это то ещё испытание.
Я схватила с полки первую попавшуюся книгу и легла на кушетку, придвинув свечу поближе. Пламя прыгало, создавая тени. Текст был едва различим. Приходилось вглядываться, напрягая зрение, чтобы что-то прочитать. И когда мне это удалось, я едва слышно хмыкнула – книга оказалась написана латиницей. Кажется, по-французски.
Однако я слишком рассердилась, чтобы отложить её, признавая свою ошибку. Поэтому продолжила держать перед собой, делая вид, что читаю. Даже страницы изредка переворачивала, на случай, если Лисовский ещё не уснул.
На него я больше не смотрела. Не могла. Осознание свершившейся катастрофы накрыло меня с головой. Я теперь замужем. Я законная жена умирающего, который передумал умирать.
Что Лисовский уснул, я поняла, когда он застонал. Во сне Андрей не мог скрывать боли. Он очень страдал. Я тут же устыдилась своих мыслей.
Положила книгу на пол, поднялась. Смочила полотенце холодной водой в ванной и подошла к кровати. Присела на край, глядя на осунувшееся лицо, заострившийся подбородок, покрытый неопрятной щетиной. Я не позволяла его брить в таком состоянии. Боялась, что Андрей, не отдавая себе отчёта, непроизвольно дёрнется. А опасная бритва потому так и называется – она слишком острая, и любое неверное движение обернётся новой раной. В лучшем случае.
Я осторожно протёрла лицо и шею Андрея, с облегчением наблюдая, как он расслабляется, перестаёт стонать и погружается в сон.
– Я так сильно хочу, чтобы ты выздоровел, – слышным только мне шёпотом сообщила ему, – и ужасно этого боюсь.
Глава 19
После третьей недели Лисовскому стало заметно лучше. Лихорадка спала. Температура если и поднималась, то совсем немного. Он перестал стонать во сне, а утром вдруг поинтересовался, когда будет завтрак.
Пришедший на перевязку Петухов, оглядев пациента, заметил:
– Смотрю, вы сегодня в ясном уме, Андрей Викторович.
Лисовский задумался, прислушиваясь к себе. Казалось, он и сам того не замечал.
– Да, похоже на то, – и посмотрел на меня, ожидая реакции.
В последнее время это стало случаться часто. Будто Лисовский хотел, чтобы я разделила его эмоции. После того разговора между нами выросла стена. Точнее это я её построила, отгородившись от мужа. Стена была прозрачной, но непроницаемой для чувств. Я собиралась удерживать
