РЕЙД - Борис Вячеславович Конофальский
Ну, вот теперь он чувствовал себя поспокойнее. Но волнение его не покидало. Прапорщик уложил последнюю лопату грунта на бруствер, прибил его. А тут опять мальчишка выходит из здания. Саблин, утрамбовывая грунт на бруствере, кричит ему:
— Михаил! Не надо здесь ходить!
— Чего? — Не сразу понимает мальчишка слова из динамиков.
— Не ходи тут, — Саблин отбивает лопату, и перчаткой снимает с неё остатки грунта. — Я же тебе говорил уже, здесь мины везде. Вернись в здание! Там будь.
Но парень не торопится уйти и кричит в ответ:
— А мне второй казак… Сказал погулять!
«Что ещё за дурь? Зачем он его выставил на улицу?»
Саблин ничего не понимает, прячет лопатку, вылезает из окопа, забирает ранец и дробовик, и идёт к «комендатуре», где теперь собрались все пленные. Судя по всему и Кульков. Проходя мимо паренька, он интересуется:
— А чего он тебя выгнал-то?
— Не знаю, — отвечает Михаил. И идёт за ним, — Сказал иди погуляй пять минут.
— Ладно, сейчас разберёмся. — Говорит Аким и почему-то начинает злиться на Кулькова. Ему бы в ДЗОТ-е быть, подготовиться, пойти берег осмотреть, как следует, чтобы знать, что там да как, может пристреляться немного, а он… Там с мирняком почему-то… Что он там вообще делает?
В общем-то мог и догадаться. Вошёл с Михаилом в здание… В одной комнате, в большой, все бывшие пленные за столом собрались, весь стол заставлен разными продуктами, тощий всё ещё ест, остальные просто сидят, один из детей спит прямо тут же у стола на лавке, наелся уже. А вот Кулькова здесь нет.
«Ну, и где он?»
Аким продолжает злиться. Люди глядят на него все как один, как будто ждут, что он им что-то скажет. Саблин ничего им не говорит, даже забрала не поднял, поворачивается и идёт дальше. В кубрике с кроватями Кулькова тоже нет, только дети не спят, они поднимают головы, взгляды перепуганные: чего? Но он и оттуда уходит, ничего не сказав… Ну куда ещё тут деться можно?
«Мыться что ли задумал? Когда нужно готовиться к бою…»
Прапорщик направляется к помывочной, а дверь заперта изнутри, там кто-то есть. Так-то Аким был человеком сдержанным, но тут стучаться не стал, злился на казака и лишь нажал на дверь без особого усилия. Дверь-то барахло — кривая и не герметичная, дешёвый белый пластик, и задвижка на ней ерундовая, копеечная, в миг отлетела… И дверь распахнулась…
Сразу ему бросилось в глаза белое пятно женского тела… Полина, со спущенным до колен комбинезоном и задранной, едва не до головы, рубахой. Она стояла нагнувшись, держась за стену… И смотрела на Акима… Нет, не с испугом, а скорее со смущением… А сзади к ней пристроился… Конечно Кульков. Он снял доспех и был в одной эластичной кольчуге. Казак держал женщину за зад и тоже смотрел на командира, и если женщина молчала, то Кульков произнёс с упрёком:
— Атаман, ну…!
Саблин молча закрыл дверь и пошёл из дома на улицу. Прапорщик и вспомнить не мог, когда он так злился в последний раз.
Кульков! Человек получивший за храбрость очень редкую награду. И вот тебе на… Аким просто не понимал его, от того и злился… И не понимал по двум причинам: во-первых, надо бы к бою готовиться, а не это всё… А во-вторых… Она же скорее всего заражена чесоткой и паразитами… Блохи, лобковые вши, проклятущие микроклещи, которых выводить ещё то дело…
«Голова у дурака есть на плечах?»
А если ещё какая болезнь из этих самых… Как он собирался потом в станицу возвращаться? Пришлось бы в госпиталь обращаться, слухи пошли бы, жена узнала бы…
«Нет, одно слово — дурак!»
Саблин пошёл почему-то в ДЗОТ. А Мишка, всё ещё торчавший на улице, потащился с ним:
— Господин казак, можно я с вами?
Прапорщик думал его прогнать… Уже остановился, обернулся к нему, так они оба замерли, мальчик смотрел на шлем, а Аким видел за грязными стёклами его очков мальчишеские глаза. И… Не стал прогонять:
— Здесь мины везде, и там, у двери в ДЗОТ тоже стоят, иди за мной след в след. Понял?
— Угу, — кивает Мишка, он всё слышит, каждое слово большого человека в грозной броне, мальчик всё понимает.
— Не «угу», а «есть, товарищ прапорщик»! — доносится из динамиков и приказной тон добавляет серьёзности в их беседу.
— Есть, товарищ прапорщик! — сразу повторяет мальчик.
— Оступишься… Шаг не туда — всё! Если не убьёт сразу, то ноги поотрывает, кровью истечёшь за минуту. Я ничего сделать не успею. Понятно тебе?
— Угу, — снова кивает мальчишка.
— Не «угу», а «так точно, товарищ прапорщик».
— Так точно, товарищ прапорщик.
Они идут дальше, Аким через камеру заднего обзора поглядывает на мальчика… Тот старается, делает большие шаги, чтобы, как приказано, идти след в след. Они спускаются к двери ДЗОТ-а, и Саблин, открывая бронированную дверь, останавливается, показывает:
— Тут мина. По следам иди, на меня. И вон там на углу ещё одна.
— Угу, — кивает Мишка. Глаза у него от серьёзности круглые стали. Он понимает, что это всё не шутки. Они заходят в бетонное здание, потолок низкий, прапорщик чуть пригибается, чтобы не задеть его камерами. Начинает оглядываться. Пулемёт накрыт кожухом.
«Ну, хоть с этим у них порядок».
Тут же две упаковки с лентами. Запылённые, видно, давно лежат. Упаковка с гранатами. Шесть штук стандартных «единиц». И упаковка десятимиллиметровых патронов для «тэшки». Тут же ящик со всякой мелочью: консервированной водой, пустыми магазинами для «Т-10-20», какими-то проводами. Мишка, как и положено всякому мальчишке, лезет к пулемёту. Пытается разглядеть что там под кожухом.
Саблин подходит и снимает с пулемёта защиту… В нём опять начинает клокотать злость. Почему? Да потому что не он должен это делать, а Кульков. Всё проверить и доложить ему. А Николаю… Некогда сейчас. Аким уже два окопа выкопал… Мины где-то снял, где-то поставил, и вот теперь занимается тем, что проверяет готовность важного участка к бою. Того участка, на который он собирался поставить Николая.
Аккумулятор был заряжен, прицельная панорама пулемёта сразу выдала хорошую картинку. Прапорщик оттягивает
