"Фантастика 2025-28". Компиляция. Книги 1-19 - Дмитрий Шатров

…Сначала это были кости. Ребра, хребет, хвост, череп, еще один, и еще один… Кости поднимались из земли на поверхность, собирались в трехглавый скелет, обрастали плотью и черной, как сама ночь шерстью. Полыхнули красным три пары глаз. Оскалились сразу три пасти. И сразу три песьи головы поднырнули под слабеющую женскую ладонь в поисках хозяйской ласки. Серебряный ошейник защелкнулся на мощной шее. Ладонь погладила сначала одну голову, потом вторую, легким движением коснулась третьей. Эта третья так и не обросла плотью. Эта третья так и осталась черепом с полыхающим в мертвых глазницах красным огнем.

А женщина уже шептала что-то своему не живому и не мертвому зверю. Голос ее звучал едва различимо, но зверь все слышал и все понимал. Одна из голов обернулась, посмотрела внимательно, запоминая.

Теперь он свой, он в коротком списке тех, кого нельзя обижать. Может быть, он даже в списке тех, кого нужно защищать. Любой ценой. С недавних пор он начал понимать и о себе, и о мире много больше, чем раньше.

Было ли ему больно от этих новообретенных знаний? Еще как! Было ли ему интересно? Еще как!

К темному псу, наполовину мертвому, наполовину живому, он подходил без опаски. И даже коснулся пальцами жесткой, как проволока, шерсти.

– Он тебя не тронет.

– Я знаю.

– Я ведь не сдержала данное тебе обещание, Гриня. И тебе не помогла, и Митю не спасла…

– Вы сдержали обещание, тетя Оля. Митяй в безопасности. – Он встал на колени перед умирающей, а темный пес лег рядом, уткнулся одной головой в ее раскрытую ладонь, а второй – ему в плечо. Третья голова следила за парком мертвыми пустыми глазницами.

– В безопасности… – Из побелевших губ вместе с облачком пара вырвался вздох облегчения. – А ты? Как ты теперь без меня, Гринечка?

– Как-нибудь, тетя Оля. – Он улыбнулся. – Я же фартовый! Мне жизнь менять не впервой.

Или уже не-жизнь, подумалось с легкой горечью.

– Все будет хорошо, обещаю! – добавил он с привычной веселостью. – Я как-нибудь разберусь, что я за зверь теперь такой. Вот детишек вызволю и разберусь.

– Вызволишь, Гринечка? – Она тоже улыбалась. Давно ему так хорошо не улыбались. Аж сердце защемило.

– Обещаю, тетя Оля. Сделаю все в лучшем виде. Как зверюшку-то вашу звать?

– Не знаю, – она попыталась пожать плечами, но не смогла.

– Ладно, разберемся. – Он погладил ее по голове, словно она была маленькой, а он был старым и умудренным опытом. – Как вы, тетя Оля?

Не нужно было спрашивать. И так ведь все видно…

– Я хорошо, Гриня. Теперь уже точно хорошо. Ты только не бросай их.

– Да куда уж мне теперь после такого-то. Да еще и с таким помощником! – Он посмотрел на трехглавого пса.

– Прощай, Гринечка.

– Прощайте, тетя Оля. Зосе моей там привет передавайте, если что…

Она умерла на вот этом его «если что». И смерть ее он почувствовал как свою собственную. Сделалось больно, а сердце не билось, кажется, целую вечность. Впрочем, теперь оно и без того билось редко. Чего уж там…

Григорий осторожно прикрыл незрячие синие глаза, попробовал было перекреститься, но не стал. Не ясно ж еще доподлинно, что он теперь такое, и имеет ли право… А потом встал с колен, снова посмотрел на пса, сказал:

– Ну что, Горыныч, пойдем спасать детишек…

Татьяна Корсакова

Шепот гремучей лощины

1 глава

Серебро холодило кожу, гасило жар, который с каждым днем становился все сильнее, все невыносимее. Серебряный ошейник темного зверя, потерянного зверя, которого никому не дано найти.

Теперь у Габи было сразу два ошейник. Один сжимал шею обманчиво ласковой бархатной удавкой, а второй вот этот – серебряный. Второй ей нравился больше. Он нравился ей настолько сильно, что она не выпускала его из рук.

– Что мне делать? – спрашивала она, словно четки перебирая холодные звенья. Спрашивала у себя. Спрашивала у нянюшки, которая после возвращения была с ней неотлучно. Спрашивала у темного давно потерянного зверя. Зверя, которого нет. – Что мне делать?!

Иногда ее слабый голос срывался на визг, и тогда нянюшка успокаивающе гладила ее сначала по голове, а потом по огромному животу.

– Все хорошо, Габи. Придет время – вспомнишь.

Как она могла вспомнить то, чего даже не забывала? Наверное, нянюшка сходила с ума вслед за ней.

– Это у тебя в крови, миленькая. В твоих жилах.

В ее жилах плескалось черное голодное зло, истощало, иссушало, заставляло смотреть на мужа и на нянюшку с ненавистью и вожделением. Да, человек в Габи пока побеждал, пока она старалась довольствоваться малым, старалась не причинять боль Дмитрию, вонзая зубы в его сплошь покрытое шрамами запястье. Но она знала, что очень скоро наступит момент, когда зло внутри нее потребует большего, и она не сможет этому противиться. Потому и приняла то нелегкое для себя решение, запретила Дмитрию даже спускаться в подземелье. Он злился, уговаривал, уверял, что ему совсем не больно и крови в нем еще предостаточно. Он говорил, а Габи слушала и примерялась, как бы броситься, как бы впиться уже не в запястье, а в шею…

– Слушай ее, Дмитрий! – Последнее слово всегда было за нянюшкой. Нянюшку слушали они оба. Пока еще слушали.

– Я не могу. – Муж протянул к Габи руки, а она отшатнулась с такой силой, что бархатный ошейник больно впился в кожу. – Как я оставлю ее такую?

– Я останусь с ней. – Нянюшка приближаться не стала, понимала, что чувствует в этот момент Габи, понимала, как та мучается. – Ждать осталось недолго. – Она глянула сначала на лицо Габи, а потом на ее живот. – Неделя. Две, от силы. Скоро все закончится, дети. Верьте мне.

И Дмитрий поверил. Попятился к выходу, не сводя с Габи полного мольбы взгляда.

– Все будет хорошо, любимый. – У нее даже получилось улыбнутся, вот только Дмитрий не улыбнулся в ответ. Разучился? Немудрено при такой-то жене.

Дмитрий ушел и, как и обещал, больше не спускался в ее темницу. А нянюшка, как и обещала, осталась. С нянюшкой было проще, ее не хотелось убить, кровь ее густо пахла полынью и была такой же горькой.

– Терпи, миленькая. Скоро все закончится.

Нянюшка отпаивала ее отварами, такими же горькими, такими же ненавистными. От отваров клонило в сон, и это было хорошо, потому что во снах Габи встречалась со своей маленькой девочкой. Иногда во снах приходил дед, становился напротив, смотрел с укором, молчал. Габи тоже молчала,