Магос: Архивы Грегора Эйзенхорна - Дэн Абнетт

А вот Молох имел собственный облик. Маску из плоти и крови, довольно привлекательную, но столь же невыразительную, как мое вместилище обтекаемой формы, выкрашенное матовой краской. Единственное искреннее выражение, какое вы могли бы увидеть на его лице, — наслаждение от очередной подлости. И я бы многое отдал, чтобы сунуть его размозженную голову в печь и навсегда сжечь эту маску.

— У нас есть имена и описания? — спросил я.

— Они у Нейла, — ответила Кара.

— Гарлон?

Боец повернулся и неторопливо направился к нам, на ходу вынимая датаслейт из кармана долгополого тренча, прошитого стальной проволокой.

Не сбиваясь с шага, Нейл включил устройство.

— Виктор Жан. Нобл Сото. Гудмен Фрелл. Биометрики, адреса, нарушения закона, история жизни. Все при нас, все учтено.

— Тогда пора заняться тем, ради чего мы и прибыли, — сказал я.

III

Темница. Место, куда можно бросить вещь или даже человека, о которых вам хотелось бы забыть. Или же, как предпочитала думать о своем положении сама Пэйшэнс, — место, где можно немного посидеть и забыть обо всем.

Темница схолума представляла собой погреб, вырытый под основанием башни и закрытый тяжелой, надежно завинчивающейся крышкой. Там не было никакого освещения и в сырой мгле шуршали крысы. Это помещение использовалось ригористами для наказания тех учеников, что позволяли себе самые серьезные нарушения внутреннего распорядка. Но вместе с тем мало где еще в Колледже юных сирот можно было насладиться неким подобием покоя и уединения.

Если судить по журналу учета, схолум стал домом для девятисот семидесяти шести юношей и девушек, многие из которых родились в пригородных трущобах. За ними присматривали тридцать два наставника — всех их нанимали в частном порядке — и сорок человек прислуги, включая дюжину бывших гвардейцев, игравших роль охраны и известных в стенах заведения как ригористы. В задачу последних и входило обеспечение порядка и дисциплины.

Обитатели башни вели аскетичный образ жизни. В здании, построенном несколько веков назад, царствовали сквозняки и сырость. Оно до сих пор не упало лишь потому, что, подобно какому-нибудь ползучему растению, опиралось на шпиль улья. Полы многочисленных этажей являли собой просто холодный оузилит выстланный грубыми циновками. Стены же были выкрашены известковой краской, и их вечно покрывали капли конденсата. Ни на секунду не прекращающийся гул, доносившийся с нижнего этажа, говорил, что там работает котельная, но никогда тепло не поднималось по полопавшимся трубам и заржавевшим радиаторам.

Распорядок дня был предельно жестким. Ранний подъем, молитва и целый час ритуальных мероприятий перед завтраком, который подавали на рассвете. Все утро проходило в делах: ученики мыли полы, начищали посуду, помогали на кухне. После полудня начинались уроки.

Затем были обед, новые молитвы, мытье в холодной бане и занятия в церковной школе, проходящие при свете лампад.

Время от времени лучшие воспитанники удостаивались права прогуляться вместе с педагогами до ближайших районов города-улья, чтобы помочь старшим донести до схолума продукты, ткань, чернила, масло и прочее, без чего не мог существовать приют. Их легко было узнать: мрачный учитель, закутанный в балахон, и тянущаяся за ним вереница молчаливых, предельно послушных школяров, нагруженных тюками, свертками, мешками и картонными коробками. Каждый из учеников носил грязновато серую униформу с буквами «КЮС» — аббревиатурой названия схолума, — вышитыми на груди и спине.

Мало кто из них жаловался на жизнь, ведь в большинстве своем подростки оказывались в схолуме добровольно. Сколь бы суровым ни было их существование в стенах Колледжа юных сирот, куда больше пугала перспектива вновь оказаться в трущобах. Пустоши к западу от улья предлагали скудный выбор: превратиться в дикого зверя или же вступить в разбойничью шайку. В любом случае можно было поручиться, что долго вы не протянете. Схолумы, финансируемые муниципалитетом, гарантировали хотя бы место для сна, еду и минимальное образование, воплощавшее ценности Трона и надежду на спасение. Более-менее здоровые, избавленные от вездесущих вшей, закончившие обучение молодые люди покидали приюты, имея все шансы пристроиться в качестве подмастерьев в какую-нибудь гильдию, примкнуть к экспедиции или поступить к кому-нибудь в услужение.

Пэйшэнс жила при схолуме вот уже двенадцать лет, а стало быть, ей было уже не то двадцать два, не то двадцать три года, что делало ее самой старшей из когда-либо зарегистрированных здесь учеников. Большинство оставались под опекой этого заведения только до достижения совершеннолетия. Но Пэйшэнс не могла уйти из-за своих сестер — пятнадцатилетних близняшек Провиденс и Пруденс. Она обещала, что ни на минуту не оставит их, пока им не исполнится восемнадцать. Эту клятву она принесла матери, когда та, незадолго до своей кончины, привела их в схолум и сдала на руки воспитателям.

На самом деле ее звали вовсе не Пэйшэнс, так же как и Пруденс звали вовсе не Пруденс, а Провиденс — не Провиденс. Подобное «имя» при поступлении каждый воспитанник получал в ознаменование начала новой жизни.

Мало кто из учеников, если не считать Пэйшэнс, удостаивался заточения в темнице. А она успела побывать там уже девятнадцать раз. Теперь причиной послужил сломанный нос наставника Абелярда. Она припечатала самовлюбленного недоумка, когда тот посмел раскритиковать ее за недостаточное усердие во время дежурства в прачечной. Что ж, его сломанная переносица и залитое кровью лицо — достойная плата за ее заточение.

Впрочем, немного поостыв в темноте, Пэйшэнс поняла, что нападение на наставника было плохой идеей. Это не давало ничего, кроме очередной отметки в личном деле. В результате она пропускала выпускной ужин, который проходил несколькими этажами выше. Подобные мероприятия устраивались раз в несколько месяцев. В схолум прибывали важные люди — магистры гильдий, купцы, директора заводов и владельцы фабрик, — чтобы посмотреть и оценить старших воспитанников, выбрав из них лучших. Пэйшэнс знала, что уже утром многие ее старые друзья навсегда покинут схолум и начнут новую жизнь в перенаселенных