Адмирал Империи – 59 - Дмитрий Николаевич Коровников

Но затем машина просто… развела руки. Движение было экономным, почти небрежным, но с такой силой, что гвардейца буквально оторвало от пола и отбросило назад. Он упал на спину, и пол содрогнулся от удара.

Мебель крошилась под падающими телами. Голографический проектор погас, получив удар обломком кресла. Где-то звенело стекло. Министры вжимались в стены, некоторые прикрывали головы руками, другие пытались спрятаться за перевёрнутыми креслами. Элегантный зал заседаний очень быстро превращался в поле боя.

Птолемей не двигался. Он смотрел.

Третий гвардеец атаковал серией быстрых ударов — локоть, колено, удар головой в визор. Техника, отработанная на тысячах тренировок, техника, которая позволяла «преображенцам» справляться с любым противником. Робот блокировал каждый удар — легко, небрежно, словно играя с ребёнком, — затем перехватил гвардейца за шлем и одним движением швырнул его на пол. Армированное стекло забрала треснуло, паутина трещин расползлась по всей поверхности.

Четвёртый гвардеец даже не успел атаковать. Два робота одновременно — синхронно, словно их движения были спланированы заранее, словно они были связаны единым разумом — ударили его с двух сторон. Не в корпус, защищённый бронёй, а в сочленения — в локти, в колени, туда, где «ратник» был наиболее уязвим. Точные, расчётливые удары, нацеленные не на уничтожение, а на выведение из строя. Гвардеец сложился, как марионетка с обрезанными нитями.

Вся схватка заняла секунд двенадцать. Может, пятнадцать. Птолемей не считал — он был слишком захвачен происходящим и слишком потрясён, чтобы следить за временем.

Когда она закончилась, на полу лежали пятеро «преображенцев» — элита имперской гвардии, лучшие бойцы — телохранители первого министра. Они были живы — стонали, пытались подняться, хватались за повреждённые конечности. Но они были повержены. Полностью, безоговорочно, унизительно повержены.

Четыре робота стояли над ними — неподвижные, спокойные, словно ничего не произошло. Ни царапины на корпусах, ни вмятины, ни следа повреждений. Красные визоры мерцали всё тем же ровным светом — холодным и безразличным.

Борис фон Щецин всё это время не шевельнулся. Он сидел на своём месте, сложив руки на столе, и смотрел прямо перед собой. Бой бушевал в двух метрах от него — тела пролетали мимо, мебель крошилась в щепки, осколки стекла разлетались во все стороны — а он даже не моргнул. Даже не повернул головы.

И это, пожалуй, впечатлило Птолемея сильнее, чем сама схватка. Абсолютное доверие к своим машинам. Абсолютная уверенность в том, что они защитят. Или абсолютное безразличие к собственной жизни. Первый министр не мог решить, какой вариант его пугает больше.

— Капитан, — произнёс барон всё тем же бесцветным голосом, — вы получили ответ на свой вопрос?

Волохов сидел на одном колене на полу, прижимая к груди сломанную руку. Его лицо было белым от боли и унижения — унижения, которое для профессионала его уровня было, пожалуй, страшнее физических страданий. Он не ответил — только смотрел на директора ИСБ с выражением, которое было прочитать как ненависть.

Птолемей видел, как здоровая рука капитана скользнула к кобуре на бедре. Видел, как пальцы обхватили рукоять автоматического пистолета. Видел, как оружие начало подниматься — медленно, словно в замедленной съёмке, но неотвратимо.

Четыре робота среагировали мгновенно. Четыре пистолета — откуда они их взяли? они же были безоружны секунду назад? — уставились на капитана. Четыре красных точки лазерных прицелов сошлись на его забрале — аккуратный квадрат из светящихся точек, обещание неминуемой смерти.

— Оружие не применять, — скомандовал фон Щецин.

Роботы застыли, но не опустили пистолетов. Красные точки продолжали мерцать на забрале Волохова, словно глаза демонов.

— Капитан! — рявкнул Птолемей, поднимаясь с кресла. — Убрерите оружие! Немедленно!

Секунда. Две. Три.

Волохов смотрел на прицелы. Прицелы смотрели на него. Тишина в зале была такой, что можно было услышать, как бьётся сердце — у тех, у кого оно ещё было.

Капитан медленно разжал пальцы. Пистолет упал на пол с глухим стуком.

Роботы убрали оружие так же внезапно, как достали — одно движение, и стволы исчезли в скрытых кобурах. Красные точки прицелов погасли, словно их никогда и не было.

Никто в зале не дышал. Никто не двигался. Только тихие стоны раненых гвардейцев нарушали её — жалкие, приглушённые звуки, которые казались почти неуместными после того, что только что произошло.

Птолемей Граус медленно обвёл взглядом всех присутствующих. Министры стояли вдоль стен, бледные и ошеломлённые.

— Впечатляюще, — наконец, произнёс первый министр, нарушая тишину. — Весьма впечатляюще, барон.

— Благодарю, господин первый министр.

— Я… обдумаю ваше предложение. — Птолемей откашлялся, будто поперхнувшись. Он не хотел показывать слабость, но впечатление от увиденного было слишком сильным. — Серьёзно обдумаю.

— Это всё, о чём я прошу, господин первый министр.

Птолемей повернулся к своему секретарю — молодому чиновнику с испуганным лицом, который всё это время простоял у стены, прижимая к груди планшет с протоколами.

— Вызовите медиков для капитана и его людей. И… роботов-уборщиков. Здесь нужно привести всё в порядок.

— Да, господин первый министр.

— Господа, — Птолемей обратился к остальным, стараясь, чтобы его голос звучал твёрдо и уверенно, как и подобает голосу правителя, — прошу вас занять свои места. У нас ещё много вопросов на повестке дня. Демонстрация закончена. Возвращаемся к делам.

Легко сказать — вернуться к делам. Труднее — сделать это на практике, когда вокруг разбросаны обломки мебели, а элитные телохранители корчатся на полу, держась за сломанные конечности. Но министры — люди тренированные, привыкшие делать вид, что всё в порядке, даже когда мир рушится вокруг них. Они начали рассаживаться — медленно, неуверенно, то и дело бросая взгляды на роботов фон Щецина, которые невозмутимо вернулись на свои места за спиной хозяина.

Гвардейцев унесли — тех, кто не мог идти сам. Уборочные роботы засуетились, собирая обломки мебели и осколки стекла. Через несколько минут зал был более-менее приведён в порядок — не идеально, но достаточно, чтобы продолжить совещание.

Птолемей смотрел на всё это и думал.

Думал о том, что мир изменился. Что эпоха, когда человек был мерой всех вещей, подходит к концу. Что машины, созданные служить людям, становятся лучше своих создателей — быстрее, сильнее, надёжнее. И что тот, кто первым поймёт это и примет, получит преимущество перед всеми остальными.

Барон фон Щецин, похоже, уже понял

Может быть, думал Птолемей, стоит последовать его примеру. Может быть, будущее действительно за машинами — за существами без страха, без сомнений, без предательства.

Но об этом