Фантастика 2025-75 - Андрей Буряк

Упомянутый местным олигархом «небольшой скромный дар» оказался банальнейшей взяткой в виде дюжин золотых червонцев, под которые новоявленный командир бравых драгунов с готовностью подставил карман, однако, тут же велел принести чернила с перьями и самолично составил подробную опись «добровольного внесения на нужды государства российского».

Составил, присыпал аккуратно песочком, да протянул грамоту гостю:

- Тут вот я расписался. А тут – вы приложитесь, уважаемый господин Шпилькин… Ага!

Второй посадский толстосум, Алферий Самсонов, оказался полной противоположностью своему конкуренту – коренастый, невысокого ростика, но с огромным животом, настоящим «боярским» пузом! Плюс – окладистая рыжеватая борода, да бобровья шапка, закрывавшая покатый низенький лоб. Казалось бы - вылитый неандерталец, однако же, маленькие темные, под кустистыми бровями, глазки светились умом и некой житейской хитростью, столь свойственной небогатым купцам и крестьянам. Собственно, из крестьян-то Алферий и вышел, а вот Шпилькин – из лоцманов.

Говорил Самсонов плохо – как-то коряво, медленно, да все время приговаривал протяжное – во-о-от! Вернее – «о-от» - глотал «В» вот так и выходило.

- Мы ить, батюшка, тут одначе, что и хотели бы, да архимнадрит грит – неможно, о-о-т.

Взятку, однако, сунул проворно, умело – правда, не золотом, а собольими шкурками – «рухлядью мягкой».

Хитрый Громов, опять же, всю «рухлядь» переписал, принял, а сославшемуся на неграмотность олигарху велел приложить палец.

Все правильно. А зачем от кого-то зависеть? На государевы нужды – и точка.

Громов писал сам не от хорошей жизни – как выяснилось почти сразу же после вступления в должность, с хорошими писарями на посаде была напряженка. Нет, грамотные-то люди, конечно, имелись в куда большем количестве, нежели, скажем, в среднем по России, все же Тихвинский посад – один из старинных центров иностранной торговли, а в таком деле неграмотным туговато. Но, вместе с тем, все хорошие писаря уже были разобраны – кто в монахи, кто в солдаты, так что в драгуны никого не осталось!

Андрей по этому повожу возмущался:

- А что же? При прежнем-то полковнике, Джексоне, никакого писаря не имелось?

Бывший крепостной Гаврила Изметьев, молодой, лет тридцати пяти, мужик, ныне приставленный к «полковнику» в качестве слуги-ординарца и – как сильно подозревал Андрей – стайного соглядатая – всплеснул руками:

- Дак, как же не имелось-то, батюшка? Был писарь, был. Хороший такой паренек, Корнеем звали. Тихий такой, стало быть, из посадских.

- И куда ж он делся? От государевой службы сбежал?!

- Да кабы так, батюшко! Не, не сбежал.

- Так… умер, что ли?

- Да, тьфу-тьфу – стало быть, жив. Правда, в железьях ныне.

- В каких еще железьях? – Громов грозно вкинул брови. – Кто посмел без моего приказу?

- Так до вас еще, господине… - ординарец смущенно потеребил реденькую бородку. – Когда старый-то полковник, Микола Иваныч, в отставку по старости, стало быть, вышел да съехал, сей же час воеводы-батюшки людишки за Корнейкой метнулись, знали, что добрый писарь.

- Ага! – хлопнул в ладоши капитан-командор. – Значит, это воеводы проделки? Ну, Константин Иваныч!

- Не, господине полковник, не воеводы, - Гаврила отрицательно покачал головой. – Воеводские –то не успели. Монаси Корнейку допрежь их в обитель свели. Там он теперь и сидит, писарь-то, в послушниках… али покуда – в яме.

Выслушав слугу, Андрей призадумался – выходило, что беспредел творил сам архимандрит Боголеп Саблин. Крутость свою показывал! Ну-ну… Терпеть этого было никак нельзя – сегодня писарь, завтра – еще кто-то, по посаду быстро слухи пойдут, глядь – и никто уже «господина полковника» ни в грош ставить не будет! Такие дела надобно пресекать на корню – и быстро.

- Эй, Гаврила! А что – точно монастырские писаря увели?

- Люди монасей видели. Прямо вот сюда, в присутствие, и зашли, да взяли Корнейку под руки.

-Угу, угу, - Громов задумчиво покивал, прикидывая, как половчее исполнить столь важное дело, чтоб и своего добиться, и архимандриту Саблину показать – одначе, без лишнего унижения – кто на посаде хозяин.

- Ты вот что, Гаврила… Онфима, звонаря монастырского, знаешь?

- Длинный такой, сутулый? – задумался слуга.

- Он и есть.

- Не, господине. Близко-то не знаком.

- Это плохо, плохо… - теперь пришла очередь капитан-командора задумчиво покусать губу. – А позови-ка ко мне, Гаврила…ммм… О! Поручика Уварова ко мне позови, Ивана.

Келарь Ипатий, мосластый, звероватого вида, монах в длинной, истрепавшейся местами, рясе, размашисто перекрестившись, вошел в подвал, понимая повыше свечку. Услужливый юркий послушник, забежав вперед, отворил лязгнувшие двери. Пахнуло сыростью и застоявшимся дымом – сложенную в подвале печку все же приходилось топить, дабы не дать вымерзнуть томящимся в монастырской темнице узникам, в большинстве своем раскольникам либо схваченным за недоимки крестьянам.

- Корнейко-отрок где? – покашляв от дыма, Ипатий подозвал служку.

- А вона, отче! – угодливо изогнулся тот. – В уголку дальнем.

Монах ухмыльнулся, пригладил бороду:

- Чую, чую – мочой да калом разит!

- Так ыть там и до отрока сиживали…

- Свечечку подержи, человеце… Инда, и скамеечку принеси.

Чуть обождав, Ипатий уселся, глядя в темноту за частой железной решеткою, которую вовсе не спешил открывать. Посидел, хмыкнул и тихонько позвал:

- Корнейко-писарь тут ли?

- Тут, отче, - запоздало отозвались из-за решетки жалобным, едва слышным, голоском. – Я – Корнейко.

- Сидишь? – ухмыльнулся келарь.

- Сижу, отче, - усевшись на сырой, пропахшей мочою, соломе, писарь угрюмо кивнул.

Обернувшись, Ипатий повелительным жестом подозвал служку:

- А ну, свечечку-то повыше подыми. Так.

Поглаживая бороду, монах с минуту сидел молча, внимательно разглядывая узника, насколько здесь, в полутьме, вообще можно было хоть что-нибудь разглядеть. Писарь Корейко – худой, безусый, с длинными, перевязанными тоненьким кожаным ремешком волосами – сверкнул глазами и вдруг неожиданно зло буркнул:

- В монаси – не пойду!

Келарь чуть со скамейки не упал от столь богомерзкого заявления! Крякнул, покачал головой, да сжав кулаки, сплюнул, осклабился:

- Ишь ты… не пойдет он. Да кто тя спрашивает-то?

- Все равно, не пойду… - набычился юноша. – Не по-божески это, чтоб силком…

- А то не тебе решать, червь!!! – привстав, Ипатий хватанул кулаком об скамейку – та жалобно скрипнула,