Фантастика 2025-47 - Дмитрий Ясный
Причиной же нашей скрытной погрузки на борт корабля и присутствия при этом целого ярбай-капитана, оказался я сам и мои служанки.
Женщина на корабле! Целых три штуки! Они нас всех погубят! Погубят наш корабль, наши души и гнусно усмехаясь, украдут наш пропуск в рай, к сладкотелым гуриям! Ага, обязательно украду. И пропуск и гурий. И не увидите вы своих жирных, коровоподобных гурий больше никогда. Будете скитаться толпой по своему мусульманскому раю и жалобно вопиять. Так вот вам и надо, суеверные ослы! Р-рррр!
Жаль, меня на верхнею палубу не пускали, а то я бы им ее всю заплевал и показывал бы на всех и на все пальцем до тех пор, пока меня бы не утащили обратно, на жилую «С» палубу, в мою камеру. Вот именно, в камеру! А как еще назвать это убогое помещение со стальными переборками обитыми отвратительно лакированным деревом и как украденным иллюминатором. Причем иллюминатор оказался задраенным на все свои латунные барашки «по-походному». В моей каюте железная кровать и маленький диванчик. Стол размером с половину чемодана, стальной табурет, изображающий из себя стул и какие-то металлические сетки. И еще есть монстр из, наверное, алюминия, притворяющийся платяным шкафам. Это чудовище сожрало все свободное пространство каюты и пыталось поглотить и меня, но обломалось — болты, что крепили его к переборке, не позволили совершиться непоправимому. Да, еще минут пятнадцать я искал в своей каюте легендарный рундук, но так его и не нашел.
Наверное, турецкие военные моряки все же не совсем настоящие моряки, ведь у них в каютах совершенно нет рундуков! И крейсер этот им немцы «подарили», как своему самому бесполезному союзнику, чтобы они, турки, не смотрелись столь бледно и жалко на фоне могучего Кайзерлихмарине.
Знаете, мне так и кажется, что, заключив союз с Турцией, мрачные тевтоны впоследствии схватились за голову и недоуменно вопросили небеса: «Как же так вышло-то?». А вот так! Сопротивляться надо было своему любимому кайзеру и спорить с ним, господа тевтоны, а то он, убежденный в своем божественном призвании, много так проблем создал Великой Германии, усатый лесоруб-любитель. Тоже мне, нашелся последователь Джорджа Вашингтона в уничтожении «зеленых» легких планеты. Да, я за экологию и против вырубки лесов. Я вообще подозрительно отношусь к мужикам с топорами в руках во главе стран. Не царское это дело и странное для монарха.
И Ли со мной полностью согласен. Это его я просвещаю о истинном происхождении и боевом пути этого крейсера, а то он еще подумает, что это сами турки построили такую махину. Еще я его просвещаю в морских суевериях и приметах, рассказываю о флотских традициях, ну и заодно кратко характеризую личность правителя германской империи. Хоть и любил Фридрих Вильгельм Виктор Альберт Прусский всякой ерундой в свободное время заниматься, но человек он был энергичный, волевой, убежденный в правильности своих действий и что мне особенно в нем нравилось, плевать он хотел на мнение толпы. И шлем у него классный со штыком, и сам он импозантный такой мужчина. Настоящий император, не то что некоторые, «хозяева земли русской», стрелки из мелкокалиберки по галкам с воронами. Вот чем гражданину Романову птички-то помешали?
Одновременно со своими баснями, я уже в третий раз объясняю Ли, что ему нужно делать и в какой последовательности, и что делать ему крайне нежелательно. Ли чуть заметно морщиться, но терпит и молчит, счастливо улыбаясь, ведь я привалился к нему, голову удобно уместил у него на плече и играюсь с его мизинцем, изгибая несчастный палец в сторону незапланированную природой. Но Ли терпит и на каждой мое занудное повторение пройденного послушно отвечает:
— Да, госпожа. Я все понял, госпожа.
Хороший у меня Ли, замечательный, но совсем несчастный. Полюбить такое чудовище как я, это же как ему надо было нагрешить-то? Бедный, бедный мой Ли.
Но время действовать. Рискую? Да вроде бы нет. Риск минимален. Да и кого вообще волнуют внутренние разборки между неверными? Настоящий мусульманин должен этому только радоваться — гяуры режут гяуров. Это ведь радость-то какая, счастье просто для правоверных.
Ага, бьют склянки, время обеда. Сейчас господа офицеры бывшей российской и возрождающейся турецкой армии пошагают на обед в кают-компанию. Их пригласили, а мне зачуханый матросик в феске еду в судках приносит, постоянно что-то шепча при этом. Молитвы, наверное, читает или заговор об изгнании злого духа. Интересно, он мне в суп плюёт, поганец мелкий? Все, мне пора.
Я вышел из каюты. Где этот аскер, где этот грозный воин? Вот он! Как вчера и позавчера, я дожидаюсь, когда он поравняется со мной и чуть разворачиваясь, толкаю его плечом. Не сильно — откуда у меня весу взяться, чтобы хотя бы сдвинуть с места этого усатого коня, но толкаюсь нагло, по-хамски, как будто он предмет мебели. Сегодня это в третий раз и я еще смотрю на него презрительно. Я его осознанно выбрал, он импульсивный и резкий во всем — в действиях и в словах, идеальный кандидат для моей одноактной пьесы с последующим неожиданным финалом.
Есть нужный мне результат! Аскер темнеет лицом от прилива крови и зло шипит сквозь зубы:
— Вir gün seni kikerim surtuk, kiz iblisa! (Я тебя когда-нибудь трахну, дочь иблиса!)
А я в ответ резко разворачиваюсь и хватаю обалдевшего от такого аскера левой рукой за его причиндалы, а правой, с зажатым в ней пистолетиком OWA упираюсь ему под плохо выбритую челюсть и начинаю громко визжать:
— Что?! Кого ты хочешь трахнуть, сын поганого ишака и лишайной верблюдицы?! Кого ты посмел назвать шлюхой, дерьмо носорога?! А?! Кого?!
Ли в это время изображает остолбенение, не пропуская к нам вышедших из своих кают остальных турков, но заставляя барона и корнета быстро обернуться и тоже замереть на месте. А моя тетушка Сайжу добавляет сумасшествия и сумбура, бросаясь ко мне на спасение, начиная реветь как корабельный ревун, перемежая свои охи и ахи с заковыристыми проклятьями в адрес грубых мужланов и снося своей кормой барона Стаца со своего пути. Вот так даже лучше! Барон нам пока не нужен активным.
Я тут же оставляю в покое свою жертву переваривать произошедшее и впечатления, а сам смещаюсь влево и стреляю корнету в ногу. Корнет вскрикивает, а я, мигом подобравшись к нему, громко и хищно шиплю, скривив
