Фантастика 2026-34 - Сергей Чернов

— Я в курсе, — отозвался Дэнни. — Просто… если уже быть гайкой, хочется хотя бы знать, где тебя закручивают.

Он посмотрел на море. Волна ломалась о борт, вода уходила в сторону, оставляя белые полосы.

— Тебя это реально не гложет? — вдруг спросил он, повернувшись к Пьеру. — То, что мы тогда сделали с деревней. То, что сегодня сделали с лодками. То, что будем делать дальше.

Пьер допал сигарету почти до фильтра, бросил окурок за борт. Пламя мелькнуло и тут же погасло.

— Гложет, — сказал он спокойно. — Просто я не даю этому гноиться.

— Это как? — не понял Дэнни.

— Очень просто, — вмешался Рено. — У него в голове книжка. Слева — «что пришлось сделать», справа — «что делать не пришлось». Счёт идёт по страницам. Пока в правой колонке больше, чем в левой, он считает, что ещё не совсем скатился.

— Почти так, — согласился Пьер. — Только у меня там не книжка. Просто список. Люди, которых я убил, и люди, которых мог, но не стал. Сегодня там плюс сколько-то в обоих столбцах.

Он чуть пожал плечами. — Жить с этим легко не становится, но хотя бы можно не врать себе, что ты «герой».

— То есть ты реально ведёшь счёт? — тихо спросил Дэнни. — Не в рапортах, а в голове.

— Да, — ответил Пьер. — Это единственное, что я контролирую полностью. Не приказы, не цели, не задачи. Только свой спусковой крючок.

Ветер дёрнул футболку у него на груди, прижал к коже. Солнце било в глаза, приходилось чуть щуриться.

— А если однажды левая колонка станет длиннее? — не отставал Дэнни. — Что тогда?

— Тогда, — сказал Пьер, — я постараюсь оказаться там, где мне перестанут платит за стрельбу. Или перестану просыпаться. Обычно второе успевает раньше.

Рено коротко фыркнул:

— Мне нравится твой реализм.

— Реализм — это то, что нам оставили вместо веры, — заметил Карим, который незаметно вышел на палубу и теперь прислонился к косяку двери, скрестив руки. — Я вас слушаю и думаю, что вы говорите очень правильные вещи. Только забываете одну мелочь.

— Какую? — повернулся к нему Дэнни.

— Вы не единственные, у кого есть свои «две колонки», — сказал Карим. — У тех на берегу они тоже есть. Только у них она называется по-другому. «Кровь семьи» и «кровь врагов». И если вы продолжите весело жечь их склады, они будут с таким же умным видом рассуждать, сколько раз выстрелили, а сколько раз не стали. Просто на другом языке.

— А твоя колонка как называется? — спросил Пьер.

Карим чуть усмехнулся:

— У меня всё проще. «Работа» и «глупость». Сегодня выстрелить было работой. Добить тех на лодке — было бы глупостью. Потому что завтра с ними можно будет ещё поговорить. Или использовать как пример. Или как аргумент в споре. Мёртвые — это всегда тупик. Живые — иногда ресурс.

— Красиво сказал, — оценил Рено. — Мне всегда нравилось, как ты превращаешь совесть в экономический термин.

— Я просто переводчик, — развёл руками Карим. — Я перевожу с языка крови на язык цифр. Чтобы такие, как те трое на экране, могли это понять.

Дэнни молчал дольше остальных. Потом вдруг коротко, безрадостно засмеялся:

— Забавно. Я думал, что, уйдя из армии и идя в наёмники, я от морали отдохну. Типа: «теперь всё честно, деньги застрел, без флага и гимна».

Он покачал головой. — А оказалось, что тут она цепляется ещё сильнее. Потому что всё, что ты делаешь, — это ты. Не «флаг», не «страна», не «присяга». Просто твоя рука и твой спусковой крючок.

— Добро пожаловать во взрослую жизнь, — сказал Рено. — В армии тебе дают готовый набор оправданий. Тут придётся придумывать свои.

— Или вообще не оправдываться, — добавил Пьер. — Просто признать: да, делаю грязную работу. Потому что умею и потому что за это платят. Это честнее, чем строить из себя «рыцаря торговых путей».

— А что тогда остаётся? — спросил Дэнни. — Кроме цинизма.

Пьер посмотрел вперёд. Горизонт был чистый, ровный, как линейка. Где-то там, за линией, прятались берег, склады, чужие решения.

— Остаётся очень простая штука, — сказал он. — Следить за тем, кем ты не стал.

Он помолчал. — Я видел людей, которым реально нравится убивать. Не потому, что надо, а потому что приятно. Они получают удовольствие от крика, крови, власти. Пока ты не такой — у тебя есть шанс.

— А ты не такой? — прищурился Дэнни.

— Нет, — спокойно ответил Пьер. — Мне нравится делать свою работу хорошо. А не смотреть, как человек умирает. Это разные вещи. Если в какой-то момент я поймаю себя на том, что жду выстрела ради кайфа, а не ради задачи… вот тогда можно будет смело записывать меня в тех, кого надо остановить.

Рено кивнул:

— Вот видишь, лейтенант. Всё очень просто. Ты или инструмент, который выбрал для себя рамки, или человек, который сам стал оружием. В первом случае у тебя ещё есть выход. Во втором — только ствол в рот, чтобы остальные жили спокойно.

— Отличный выбор, — сказал Дэнни. — Спасибо, обнадёжил.

— Это не выбор, — сказал Пьер. — Это описание. Выбор у тебя был тогда, когда ты в первый раз согласился нажать на спуск не за флаг, а за деньги. Сейчас ты просто разбираешься с последствиями.

Ветер сменил направление, потянул с другой стороны, принёс знакомый запах корабельной кухни — жареный лук, какой-то соус, сварившийся рис. Жизнь, как всегда, шла параллельно войне, не особенно с ней считаясь.

— Знаете, что меня больше всего бесит? — сказал Дэнни после паузы. — Что там, на экране, они говорили правильные слова. Про риски, про репутацию, про атаки. Всё логично. И в то же время — не цепляет их то, что мы тут нюхаем. Ни кровь, ни дым, ни эти глаза на лодке.

— Потому что для них мы файл, — сказал Карим. — Строки в таблице. «Группа с расширенным профилем», «результативность», «побочные эффекты». Они не плохие. Они просто далеко. Там не пахнет.

— Тут пахнет, — сказал Пьер. — И будет пахнуть, пока мы здесь.

Он посмотрел на Дэнни. — Вопрос не в том, гложет ли тебя то, что мы сделали. Вопрос в том, что ты с этим будешь делать дальше. Будешь ли ты следующий раз действовать медленнее, потому что боишься снова попасть в эту же точку. Или быстрее, потому что не хочешь думать.

— И что лучше? — спросил Дэнни.

— Лучше —