Фантастика 2026-90 - Василий Седой
Ду Цзыян устроился напротив него и внимательно слушал, временами рассеянно касаясь руки девушки; Ду Цзылу прижималась к его плечу. Ее глаза были заплаканными, а плечи укутывал чей-то темный плащ.
Солнечный бог словно и не стоял мгновение назад на песках Сибая. Он был спокоен и расслаблен, и комната без него стала бы пустой, ненастоящей: стены впитывали негромкий голос с жадностью истосковавшегося по дождю цветка.
Он был здесь всегда — рассказывал сказки, щурился и гладил Кота. И Кот был всегда — ютился у его ног, подставлял лохматую голову под ласковую ладонь, и жмурился, и бессильно вздыхал.
— Моему спутнику не пришлось искать тех, кто согласится назвать его своим покровителем. Вся империя готова была признать его. Мне же пришлось побродить по миру. — Фэй Синь коротко кивнул Ши Мину и поглубже погрузил пальцы в растрепанные светлые пряди, почесывая основание уха; Кот вздохнул еще громче и зажмурился. На лице его была написана крайняя степень одобрения. — Поиски привели меня на далекий остров посреди ледяных волн. Там почти не было солнца, а побережье оказалось пустынным, неуютным. Ветра, камни да неказистые, едва цепляющиеся за жизнь растения. Они не могли дотянуться до воды и опутывали корнями камни, дожидаясь дождя… Но люди были солнечные, пусть и скрытные. Я провел там много лет, и со временем даже внешность этих людей изменилась. Свет сердца окрасил их волосы в рыжий и золотой, подарил им медовый запах согретых сот. В глазах у них поселилось море: не то седое и ледяное, что омывало их остров, нет. Другое, теплое и ласковое.
Ши Мин осмотрелся, встал и шагнул вглубь комнаты, осторожно обойдя длинные ноги в потертых сапогах. Мрачный основатель империи Кан Ян сидел на полу и сосредоточенно перебирал потемневшие от времени свитки, раскладывая их на собственных коленях.
Обе постели были заняты: на одной лежал Юкай, на второй клубком свернулся Мастер.
— Теперь и нам пора, — пробормотал Фэй Синь, ласково растрепал пушистую челку и поднялся на ноги. — Чем дольше мы тянем, тем сильнее расползаются трещины. Ты готов?
Только теперь Ши Мин вспомнил о жертве, которую придется им принести: «Кто же?..»
Он тревожно обернулся на Ду Цзыяна и наложницу, но они не обращали внимания ни на кого, кроме друг друга. Мастер не двигался и не подавал никаких признаков жизни.
— Да, — тихо отозвался Вэй Чиен. Он сидел в самом дальнем углу, почти незаметный остальным. В пальцах он беспокойно мял плотный кошель. — Мне ведь не обязательно всю жизнь оставаться в подземелье?
— Оборванную нитку проще всего поймать там — поймать и привязать к тебе. Это дело нескольких недель или месяцев, никто из нас не совершал такого ранее и не сможет точно предсказать. Но после ты будешь свободен.
— Если не заведешь привычку жрать людей, — мрачно добавил Кан Ян, смахнул свитки на пол и прыжком взлетел на ноги. — Иначе мы вернемся.
Вэй Чиен бегло улыбнулся.
— Я отомстил за отца, а больше мне здесь делать нечего. — Губы юноши дрожали, хоть он и пытался сохранить бодрый вид. Кот подозрительно прищурился, оглядывая маленького музыканта.
— Ты уверен? Еще не поздно отказаться.
— Мне незачем оставаться, — ровно повторил Вэй Чиен, словно все мосты за собой сжигая.
Фэй Синь подошел ближе и кончиками пальцев разгладил повязку, скрывающую его увечье.
— Ты увидишь мир, обещаю, — прошептал он, и ткань под его пальцами сползла, открывая впалые глазницы с плотно сросшимися веками. — Этот мир будет частью тебя, и ты увидишь. Не так, как видят зрячие, но куда ярче и глубже.
— Каждую каплю на лепестках цветов, каждую птицу в небесах, — отчетливо повторил Вэй Чиен чьи-то слова, на всю жизнь врезавшиеся ему в память. Давняя и бессмысленная мечта была давно похоронена под мечтами попроще, но он все еще помнил о ней. Едва ли о чем-то грезил он так же яростно, как о возможности видеть.
Повязка сползла по его плечам и обвисла в тонких пальцах, открывая породистое изящное лицо. Фэй Синь наклонился — маленький музыкант был на полторы головы ниже него — и шепнул едва слышно:
— Накопишь достаточно сил и дашь ей новое тело. Она заслужила. Пусть будет рядом с тобой. Никто не сможет этому научить, но ты и сам справишься.
Только чуткие уши Кота различили его слова.
Ши Янмей осталась вовсе без сил, и даже нечеловеческое зрение хвостатого раба едва улавливало легкую серебристую дымку, повисшую над плечом Вэй Чиена. Коту захотелось вдруг помахать ей рукой. Не так, как прощаются расстающиеся люди, а так, как машут вслед отплывающим кораблям.
Руку он так и не поднял. Ему почему-то казалось, что девушка предпочтет забыть их всех.
— Хватит разговоров, — проворчал Кан Ян. — Ничто не мешает тебе спускаться почаще. Будто в другой мир уходишь.
— Человеческая жизнь слишком коротка, и я иногда не успеваю вернуться к тем, кому пообещал новую встречу. — Фэй Синь быстро скрутил повязку и перебросил ее Коту. — Оставьте здесь. Пусть будет новым оберегом. Впрочем, мало у кого из вас человеческая жизнь будет короткой. А та, что начнется после нее, окажется еще длиннее…
Мастер глухо и коротко выдохнул. Бессознательно он попытался свернуться еще плотнее, словно ощущая не столько боль, сколько одиночество; покрывало пришло в движение, очерчивая угловатую фигуру.
— Я пытался уложить его на живот, но он обратно скручивается, — пожаловался Кот и покосился на постель со странным чувством раздражения и вместе с тем участия. Его взгляд стал глубже, тяжелее и тревожнее.
— Даже без сознания он будет делать так, как ему хочется, — вздохнул Ши Мин и подошел ближе.
Наблюдать за Вэй Чиеном было трудно; музыкант всю свою жизнь выживал и никогда не мечтал о доле спасителя, и теперь ему пришлось собрать в кулак все свое мужество. На чету Ду смотреть было еще тяжелее: они были словно невидимым коконом окружены, проникаясь неведомым для них чувством спокойствия.
Если Мастер ютился крошечным клубочком, то Юкай расположился основательно и занял всю постель. Телосложением он больше напоминал северян, чем изящных тонкокостных жителей Лойцзы, и с трудом умещался на узкой постели. Его лицо было безмятежным, однако Ши Мину все еще не удавалось связать образ из своей памяти и нынешнего Юкая. Его резкие, но юные черты приобрели взрослую завершенность, подбородок стал еще тяжелее, а линия губ обозначилась резче; белизна волос только подчеркивала бледность кожи, когда-то покрытой смуглым золотом загара. В горле у Ши Мина словно ком застрял, состоящий разом из боли, чувства вины и сожалений.
Они расстались, будучи учителем и наставником, а встретились совсем другими,
