Фантастика 2024-158 - Андрей Третьяков
– Тебе плохо? – встревожился Ювис.
– Да, ноги не держат, – прошептала Богиня.
Тотчас возле нее оказалось удобное кресло. Верховный осторожно усадил ее, а сам остался стоять, заложив руки за спину и разглядывая то ли небо, то ли снежные шапки далеких гор.
– Ты любишь бывать в этом мире, Ксантина, – он не спрашивал, а утверждал.
– Д-да, Всевластный.
– Здесь неуютно… Жарко… Трудно дышать…
– Я… я… Меня влечет одиночество.
– Беременность изменила тебя, Ксантина. Раньше никто не мог назвать тебя нелюдимой.
– Это мой первый ребенок, Великий. Я горюю, что он не амечи.
В словах Богини Весны прозвучала неподдельная горечь, а на глаза навернулись слезы. Ювис удивленно взглянул на нее.
– Вот как! Впрочем, я могу понять твои чувства… Кстати, ты уже решила, где мальчик станет жить?
– Да. – Ей удалось справиться с собой. – С отцом.
«С отцом! Если бы все было так просто! Ребенок внешне будет похож на дейва, но в нем течет и кровь амечи. Проклятые без сомнения распознают полукровку, и тогда Акара казнят. Нет. С отцом ребенку не жить. И вообще, ему лучше не жить. Да, так лучше для всех…» – Богиня Весны закусила губу, пытаясь удержать слезы.
– Ксантина, – проникновенно сказал Ювис. Рядом с ним засветилось золотистое облачко портала. – Не горюй, у тебя еще обязательно будет ребенок-амечи.
– Да, Верховный, – пробормотала она, с облегчением глядя, как тает золотистое облачко, унося прочь неожиданную опасность.
Богиня перевела дух и утерла со лба пот. Ей крупно повезло, что Акар запоздал, иначе… Даже страшно представить, что произошло бы, застань его Ювис!
– Я здесь, Ксантина, – раздался встревоженный голос дейва, а вскоре и сам он возник из колеблющегося воздушного марева. – Что случилось? Почему у тебя такой испуганный вид?
– Ювис. Он только что был здесь!
– Он знает про нас?!
– Вряд ли. Но нам надо срочно менять мир. Мне вот-вот рожать…
6
Миррюэль – грозный грохочущий мир, царство землетрясений и вулканов. Он почти безлюден – только одна раса может выдержать горячий, напитанный вулканическими газами воздух, выжить на изуродованной гигантскими разломами земле. Изначальные прозвали местных жителей сюррами. Они полуразумны и внешне напоминают клыкастых большелобых ящеров.
Сюрры – каннибалы, пожирают себе подобных, но на Миррюэле другой пищи просто нет. Сюрры плодятся с невероятной быстротой. Они плодятся и жрут, и в этих двух занятиях проходит вся их жизнь.
Вот такой уютный миленький мир и стал родиной Мюрра. Здесь он появился на свет.
Первое, что увидели детские глаза, был огонь, неустанно выплевываемый к небесам неутомимыми вулканами. А второе – лицо отца, который собирался убить своего новорожденного сына…
Оказавшись вне материнской утробы, Мюрр не заплакал, подобно большинству новорожденных младенцев, а улыбнулся. Он улыбнулся и протянул к отцу руки. Повинуясь своему немыслимому чутью, Мюрр улыбался изо всех своих жалких сил и доверчиво тянулся к тому, кто готовился убить его.
И убийца дрогнул. Его лицо исказилось:
– Я не могу, Ксантина. Не могу…
– Пусть… живет… – слабо отозвалась Богиня.
И Мюрр остался жить, сделав для себя первый и самый главный вывод:
«Неважно, что ты чувствуешь, о чем думаешь и чего хочешь, но если обстоятельства сильнее тебя – улыбайся. Не хнычь, а улыбайся, и возможно именно так тебе удастся победить судьбу».
Родители поселили его на Миррюэле, в небольшом домишке, выдолбленном прямо в теле горы.
Ухаживать за малышом поставили двух угрюмых неразговорчивых слуг из расы нагасов. Потом были и другие слуги из разных рас. Неизменным оставалось лишь одно – ребенка окружали только мужчины. Они менялись так часто, что Мюрр не успевал ни привязаться, ни привыкнуть к ним.
Впрочем, слуги и сами смотрели на ребенка настороженно, без особой теплоты. Для них он был лишь работой – хорошо оплачиваемой, но довольно рискованной, ведь за малейшую оплошность грозила кара со стороны сиятельных родителей.
Среди таких оплошностей числилось и излишнее дружелюбие по отношению к малышу. Нанимая слуг, Акар особо подчеркивал, что все общение с ребенком должно сводиться к необходимому минимуму.
Мюрр начал рано осознавать себя как личность. Ни родители, ни слуги не заботились о том, чтобы учить его. Наоборот, слугам строго-настрого запрещалось это делать. Мюрр обучался всему сам – ходить, говорить, колдовать. Он оказался очень восприимчив, наблюдателен и с жадностью губки впитывал малейшие крупицы знания. Чтобы выучить языки, ему было достаточно короткого общения с их носителями.
Мальчик приспособился подслушивать разговоры слуг, которые те вели между собой. Он слушал их с жадным интересом, как остальные дети сказки. Рассказы о других мирах, удивительных расах и обычаях будили в нем фантазию и страстное желание увидеть все это когда-нибудь своими глазами.
Именно из таких разговоров он впервые узнал, что Ксантина – его мать, а Акар – отец. Затаив дыхание, подслушал беседу слуг на тему: почему Акар и Ксантина так странно относятся к своему отпрыску, словно не только не любят, а прямо-таки ненавидят его.
Мюрр после того случая несколько дней ходил сам не свой, а потом приложил массу усилий, пытаясь выведать у слуг, что же такое любовь, и какими бывают взаимоотношения детей с родителями в других семьях.
Ему повезло – один из слуг был женат, тосковал по семье и с удовольствием рассказывал мальчику байки из своей прошлой жизни.
От него же Мюрр услышал о существовании Высших, которые правят мирами. Узнал, что его родители как раз из их числа. О том, что Изначальные делятся на две расы, амечи и дейвов, слуга не рассказал – Акар строго-настрого запретил даже мысленно произносить такие слова.
И все же, несмотря на пробелы, в голове Мюрра постепенно начала формироваться довольно правильная картина мироздания.
Мать с отцом навещали сына не слишком часто – раз в год, а то и в два. Изредка они приходили вместе, но чаще Акар появлялся один.
Родители почти не разговаривали с мальчиком во время своих визитов, зато каждый раз внимательно смотрели ему в глаза. Их взгляды причиняли Мюрру физическую боль. Он ощущал, как чужая воля тщательно изучает его память, уделяя особое внимание обретенным знаниям и навыкам. После такого «общения» у него еще некоторое время болела голова, а во всем теле была неприятная тяжесть и вялость.
Мюрр не догадывался, что мать с
