Фантастика 2025-152 - Екатерина Александровна Боброва
Дверь скрипнула. Тень легла на пол.
– Кто здесь? – Прозвучал голос Сергея. – Граждане, выйдите! Документы предъявите! Спекулянты, что ли? Или хулиганы?
Марина вжалась в пол.
– Это всё из-за твоего допроса, – прошипела она. – Он нас выследил! У тебя на лбу было написано «виновен».
– Спокойно, – прошептал Дмитрий. – Я всё улажу.
– Уладчик, – отрезала Марина, натягивая на себя афишу с изображением баяниста. – Сиди тихо. Хоть раз.
Сергей вошёл на цыпочках, будто участвовал в конкурсе юных разведчиков. Блокнот в руке, нос втянут в воздух, словно у охотничьей собаки. Он заглянул за первую кучу коробок. Потом вторую.
– Кто здесь шуршит? Думаете, если вы в афишах, то вас не видно? Я, между прочим, в Ташкенте под диваном человека нашёл.
Марина сглотнула. Дмитрий напрягся.
– Ладно, – прошептал он. – Я отвлеку его.
– Ты с ума сошёл?! – едва не зашипела Марина, но Дмитрий уже встал, расправляя пиджак.
Он выскочил из-за коробки, как клоун из тумбочки, и с самым невинным лицом произнёс:
– Товарищ милиционер! Простите, вы не подскажете, где тут выход на сцену?
Сергей вздрогнул, развернулся с подозрением и прищурился:
– А ты кто такой?
– Художественный актив. Репетируем агитбригаду. Сюжет про БАМ и трудности с кадрами.
– А чего в подсобке?
– Ищу декорации. Там, кажется, костюм крановщика. Или портного, не разобрался.
Сергей всматривался в лицо Дмитрия, словно пытался найти на нём штамп «дефицит». Но тот держался с видом полного дурака – роль, в которой он, к сожалению, чувствовал себя довольно органично.
– Подозрительно ты говоришь, – заметил Сергей и записал в блокнот: «13:02. Мужчина. Подсобка. Агитбригада. Подозрительно дураковат».
– Спасибо, – вежливо ответил Дмитрий, кивая. – Мы и стараемся. Искусство требует.
Сергей почесал подбородок, хмыкнул, оглядел подсобку ещё раз и направился к выходу, бормоча:
– Культурные они, значит... Но что-то не так.
Дверь захлопнулась. Шаги отдалились.
Марина вылезла из кучи афиш, отряхиваясь, как актриса, которая сыграла главную роль в «Лебеде» и теперь мечтает о «Трактористах».
– Ты идиот, – сказала она.
– Я гений, – ответил Дмитрий, расправляя пиджак. – Он ушёл. Мы целы. И афиша цела. Значит, миссия выполнена.
– Миссия? Ты чуть не подставил нас под арест за контрабанду афиш!
– Да ладно тебе. Главное, что ящик оказался фальшивкой. Значит, Виктор всё знал. Умело отвёл след. Это только подтверждает его вину.
– Ты так радуешься ловушке, как будто нашёл конфету без фантика.
– А ты всё злишься. Даже когда я нас спас.
– Спас? Ты знаешь, как я выглядела под баянистом?
– Культурно.
Они переглянулись. В воздухе снова повис запах пыли и советской смекалки. Портрет Брежнева всё так же смотрел с укором, как учительница, у которой класс снова пробежал мимо гардероба в бахилах.
– У нас есть афиша. Есть ложный ящик. И есть директор, который улыбается не просто так.
– И завмаг, который кладёт пустое под видом ткани.
– Значит, пора выходить из театра и идти в бухгалтерию, – сказала Марина, пряча блокнот.
– Или прямо к директору. На приём. С цветами и наручниками.
– Только без импровизаций.
– Как скажешь, старший налоговый агент моей души.
А подсобка закрылась за ними, и снова погрузилась в тишину. Афиши затрепетали в пыльной тени, как будто знали: это ещё не конец спектакля.
Съёмная комната бабы Нюры встречала гостей, как актёр массовки на последней репетиции – устало, пахнуще нафталином и с лёгким оттенком капусты из позавчерашнего борща.
Обои в цветочек облезли по краям, будто пытались сбежать с этого спектакля лет двадцать назад. Ковёр с оленями уныло свисал с противоположной стены, намекая, что был свидетелем не только моли, но и, возможно, нескольких эпох.
В углу, на подставке из трёх томов Большой Советской Энциклопедии и одного словаря иностранных слов, стоял телевизор «Рекорд». Пыль на его экране была столь плотна, что её можно было резать ножом и подавать с чайной ложкой.
На столе – коробка с вещдоками, гордо лежали кассеты «Boney M», свёрнутая афиша, и записка с кодом «3-5-7», исписанная Марининым подчёркнуто квадратным почерком. Всё это освещалось тусклой лампочкой в виде колокольчика, которая время от времени моргала, будто комментировала происходящее.
Марина сидела за столом, в платье с огромными плечами, словно собиралась на съезд бухгалтеров. Её блокнот лежал перед ней, как оружие массового поражения. Платок сбился на бок, словно сам решил сдаться.
– Ты не мог бы, – произнесла она, не глядя, – хотя бы один вечер не ставить себя в центр вселенной?
– А я, между прочим, снял пиджак, – с лёгкой обидой произнёс Дмитрий, стоя у окна. – Это жест. Символический.
– Символическим будет, когда ты наконец составишь план, а не строишь теории на ходу, как школьник на контрольной.
Радио «ВЭФ» тихо играло «Синюю вечность». Магомаев наполнял комнату меланхолией, будто знал, что сейчас произойдёт что-то не по инструкции МВД СССР.
Телевизор вспыхнул.
Не щёлкнул. Не загудел. Просто – вспыхнул. Без звука, без кнопки. Экран засветился, и в нём – сцена. Школьный зал. Занавес с жёлтыми цветами.
На сцене – девочка лет двенадцати в форме с белым фартуком. Её глаза – Маринины. Улыбка – Дмитриева.
– Это… – прошептала Марина, привстав. – Это же…
– Наша Маша, – выдохнул Дмитрий. Кепка съехала совсем, но он её не поправил.
На экране – Машенька, 2025 год. Сценка о космосе, где она играла Гагарина, с ведром на голове и текстом, который читала с выражением: «Я летаю, мама! Я в небе!».
Марина прижала блокнот к груди. Глаза блестели. Голос дрожал.
– Мы должны вернуться ради неё, – прошептала она, как будто не Дмитрию, а вселенной.
– Я… – Дмитрий обернулся от окна. Его лицо посерьёзнело. Голос стал глухим. – Я раскрою дело. Мы вернёмся. Обязательно. Я всё сделаю ради неё.
Экран мигнул. Маша на экране замерла в позе полёта. Телевизор погас.
Снова осталась только «Синяя вечность» и лампочка-колокольчик, которая затрепетала, как Маринины пальцы.
– Это был сигнал, – тихо сказала она, доставая карандаш. – Телевизор реагирует на наши чувства. Он связан с нами. С будущим. С Машей.
– Или с перегрузкой сети, – осторожно заметил Дмитрий.
