Фантастика 2025-152 - Екатерина Александровна Боброва
— И всё это при сохранении полной иллюзии изобилия, — язвительно добавила Марина, поднимаясь из-за стола.
Дмитрий улыбнулся, но в глазах у него мелькнуло беспокойство: «Ещё немного, и она точно взорвётся. Надо переключить тему».
Он сделал вид, что рассматривает двор через окно:
— Смотри, «Жигули» какие ухоженные… Может, хозяин и про склад что знает.
Марина лишь кивнула, прижимая блокнот к груди:
— Пошли. Иначе я сейчас спрошу у радио, когда именно наступит это их будущее.
И, не дожидаясь ответа, она направилась к двери, оставив бабу Нюру в восторге от того, что её гости «интересуются политикой».
Радио «ВЭФ» мурлыкало «Песню о Москве», как будто пыталось заглушить скрип половиц и скрежет нервов. В комнате пахло нафталином и добитым супом из консервов; на ковре с оленями солнечный прямоугольник лежал, как билет на поезд, которого не будет. Марина сидела за столом, упёршись локтем в блокнот, и дописывала очередной пункт плана аккуратным, но злым почерком.
«Если бы дисциплина была человеком, она бы сейчас меня обняла», — подумала она и щёлкнула ручкой так, будто ставила печать на приговор.
Дмитрий стоял у окна, как в кино — рукой придерживал штору, другой теребил галстук, который никак не хотел быть галстуком, и смотрел на двор с «Жигулями», припаркованными, словно их рассадил строгий учитель геометрии. Улыбка была при нём, но на лице она держалась, как марка на сырой конверт — то пристанет, то отклеится.
«Если мы застрянем в семидесятых, я хотя бы научусь чихать в такт диктору», — мелькнуло у него, и он сам от себя усмехнулся.
— Пункт первый, — Марина не подняла головы. — Мы идём в архив и не разговариваем ни с кем, кто начинается на «баба», «дядя» или «товарищ», и кто заканчивается фразой «я всё устрою».
— То есть со всеми, — сказал Дмитрий и отстранил штору. — Великолепный план, конспирация через аутизм.
— Пункт второй, — продолжила Марина, не клюнув на приманку. — Мы ничего не обещаем, не улыбаемся, не рассказываем анекдоты.
— Сейчас ты скажешь, что и дышать надо реже, — вздохнул он.
— Лучше ровно, — отрезала она и перевернула страницу.
«Пока он играет Штирлица, я играю здравый смысл», — холодно отметила про себя Марина.
— Ты шутишь с анекдотами, а нам надо быть незаметными, — сказала она уже вслух. — Мы должны раствориться. Ра-ство-рить-ся. Как сахар в компоте, которого у нас почти нет.
— Твои планы нас тормозят, — мягко, но упруго парировал Дмитрий. — Здесь другая экосистема. Надо влиться. Словом, взглядом, очередью. Улыбнулся — уже местный. Пожал плечами — уже свой.
— Улыбнёшься не тому — уже сидишь, — повела бровью Марина.
Радио аккуратно подбавило громкость, как зритель, присевший поближе к сцене. Дмитрий щёлкнул регулятор и убавил.
— Ты слишком серьёзная, — сказал он, не оборачиваясь. — Здесь всё держится на полутоновом соглашении: я тебе чай — ты мне бумажку; я тебе анекдот — ты мне взглядом покажешь нужную дверь.
— А потом мы тебе передачку, — сказала Марина, подсунув блокнот под локоть. — И ты нам открытку с пальмой.
— Это не отпуск, Мариночка, — Дмитрий улыбнулся, замер на секунду и, решившись, добавил. — Это выживание.
— Выживание — это когда ты перестаёшь быть главным героем своей шутки, — сухо ответила она.
«И перестаёшь доказывать мне, что мир — твоя сцена», — добавила мысленно.
Он обернулся, опёрся о подоконник.
— Послушай, — голос его стал ниже и спокойнее. — Мы в чужой эпохе. Здесь или хлопаешь глазами, или хлопаешь дверьми. Я умею хлопать глазами так, что двери открываются сами.
— А я умею делать так, чтобы в эти двери потом не влетел протокол, — Марина подалась вперёд. — Нам нужен порядок. Чёткие шаги. Список вопросов в архиве. Кто принимал накладные, кто подписывал, кто видел Виктора ночью. Без импровизаций.
— Без импровизаций сцена провисает, — не выдержал он. — Да у меня язык — пропуск.
— Твой язык — бомба замедленного действия, — отрезала Марина. — И никто не знает, куда летят осколки.
С улицы донёсся визг тормозов и чей-то крик: «Чей «Жигуль» на месте для начуча?!» Дмитрий взглянул в окно и вдруг улыбнулся по-настоящему, коротко и немного виновато.
— Помнишь, как мы в десятом классе убежали на танцы? — сказал он. — Там тоже всё было по плану: до десяти вернуться, не танцевать с семиклассницами, не пить клюквенный морс из одной кружки. Мы нарушили всё. И…
— И я потом тебя два дня не видела, — сухо подхватила Марина. — Отличный пример в пользу дисциплины.
Он шагнул к столу, ладонью на мгновение тронул её блокнот.
— Я знаю, ты боишься, — тихо сказал он. — Я тоже.
«Если я снова её подведу, мы так и останемся здесь — и не из-за телевизора», — пронеслось у него, как не к месту вспыхнувший титр.
— Но нам нужно взять у эпохи, что она даёт. Она даёт улыбки и страх. Я возьму улыбки. Ты — страх. И вместе это будет осторожность, а не паралич.
Марина подняла глаза медленно, как если б поднимала тяжёлую крышку сейфа. Взгляд у неё был упрямый и усталый.
— Я не против улыбок, — выдохнула она. — Я против шапито. Между «быть своим» и «быть клоуном» огромная очередь. И у этой очереди нет талонов.
— Хорошо, — кивнул он. — Тогда давай без шапито. Маленький цирк на одного артиста.
— И без животных, — буркнула Марина. — Особенно без говорящих телевизоров.
Они оба одновременно смотрели на «Рекорд». Тот в ответ невинно молчал, но от корпуса шёл едва ощутимый жар, как от пуговицы, которую только что гладили утюгом.
— Итак, — Марина постучала ногтем по обложке блокнота, собирая мысли, будто их тоже надо поставить в очередь. — В архиве ты молчишь и смотришь на всех так, будто слушаешь радиоспектакль. Я задаю вопросы. Мы просим журналы ночных разгрузок. Сверяем подписи. Фамилии кладовщиков. Вспоминаем Сергея — он шныряет вокруг, значит, придёт и туда.
— Если придёт Сергей, — Дмитрий поднял ладонь, — я случайно споткнусь о его тень и залью её компотом. Все отвлекутся, ты сделаешь копии.
— Копии? — Марина глухо усмехнулась. — На чём, на ковре
