Титаник: Обманувший бездну - Алекс Крэйтон
Он попытался привстать, но руки подломились. Тело, которое ещё минуту назад было ледяной глыбой, вдруг вспомнило, что такое боль, и обрушило на него всю тяжесть пережитого.
— Лежи, — приказал старик, положив ладонь ему на грудь. — Лежи, говорю. Твоя Роза... не знаю, где она. Но ты здесь. А здесь — Карибы. Джек закрыл глаза. В голове мутилось. Карибы? Этого не могло быть. Этого просто не может быть! Но тёплый песок под спиной не врал. И солнце, жгущее обмороженную кожу, не врало. И запах цветов — сладкий, приторный, незнакомый — был слишком настоящим для галлюцинации. Он открыл глаза снова и посмотрел в небо — синее, безоблачное, чужое. Волны мягко лизали берег, унося обратно в океан остатки его прошлой жизни. А впереди была другая — новая, невозможная, полная вопросов, на которые у океана не было ответов.
Глава 6. Остров, которого нет на карте
Карибское море, остров Санта-Крус, апрель, 1912 года.
Он очнулся от того, что кто-то вливал ему в рот тёплую, горькую жидкость. Вкус был отвратительным — хинин, смешанный с соком какого-то фрукта и, кажется, ромом. Джек поперхнулся, закашлялся, и боль взорвалась в груди с такой силой, что перед глазами поплыли красные круги.
— Пей, — сказал голос на ломаном английском. — Пей, парень. Это выгонит холод из твоих костей.
Он попытался открыть глаза, но веки казались свинцовыми. Потом появился запах. Что-то травяное, горьковатое, с примесью дыма и старого дерева. И ещё— запах рыбы. Он был повсюду: в воздухе, в одежде, в самой ткани его снов, которые были липкими, обрывочными и пугающими. А ещё он слышал потрескивание углей. Шорох пальмовых листьев над головой. Женский голос, тихий, монотонный — что-то пел на языке, которого он не знал, но мелодия казалась колыбельной. И море. Море шумело где-то совсем рядом — мерно, убаюкивающе, и этот звук был самым страшным, потому что за ним, в глубине его памяти, скрывалось что-то холодное и чёрное. Он заставил себя приоткрыть глаза, и сквозь узкую щель увидел свет. Не тот, голубой, пульсирующий, который преследовал его в забытьи, а обычный, дневной, жёлто-золотой, пробивающийся сквозь плетёные стены. Он застонал — не от боли, а оттого, что звук собственного голоса показался ему чужим, сиплым, едва живым.
— Тш-ш-ш, — произнёс кто-то рядом, и тёплая ладонь легла ему на лоб. Женская рука, шершавая, с натруженными пальцами. — Не двигайся. Ты ещё слишком слаб.
Он не понял слов — они были сказаны на испанском, который он почти не знал. Но тон и прикосновение не требовали перевода. Прикрыв глаза он снова провалился в темноту. Следующие дни (или недели? он не мог сказать точно) слились в один долгий, тягучий сон. Иногда он приходил в себя — ровно настолько, чтобы выпить пару глотков горького, пахнущего хинином отвара, или чтобы его перевернули на бок и сменили подстилку. Иногда он метался и кричал во сне — тогда та же женская рука гладила его по голове, а мужской голос говорил что-то низкое и успокаивающее. Ему снились сны. Не все из них были плохими. В хороших снах он был мальчишкой в Висконсине. Бегал босиком по пшеничному полю, лазил на деревья за яблоками, сидел на берегу озера с отцом и удочкой. Отец учил его не бояться глубины: “Смотри, сынок, вода только кажется чёрной. А ты зачерпни ладонью — она прозрачная. Так и страх. Он только кажется большим”. В плохих снах была вода. Не та, прозрачная и тёплая, из детства, а чёрная, маслянистая, ледяная. Он сидел в ней по грудь, держась за что-то деревянное, и рядом была женщина. Её лицо он не мог разглядеть — только глаза, огромные, полные ужаса и любви одновременно. Она что-то говорила ему, но слова тонули в шуме волн. А потом он начинал коченеть, и холод поднимался от ног к груди, от груди к горлу, и он знал, что если холод доберётся до мозга, то всё кончится. Но каждый раз, перед тем как тьма смыкалась над ним, он видел свет. Голубой, пульсирующий, идущий откуда-то снизу, из самой глубины. После этого сна он всегда просыпался с криком. Потом снова проваливался во тьму. Следующие несколько дней слились для него в один бесконечный, липкий кошмар. Он бредил — кричал, звал Розу, ругался с Кэлом, умолял лодку вернуться. В бреду снова и снова тонул в чёрной ледяной воде, а потом его выкидывало на берег, и всё начиналось заново. Его тело боролось. Обморожение оказалось серьёзным: пальцы на руках и ногах распухли, покрылись волдырями, кожа слезала лохмотьями. Старик, который спас его и которого звали — дон Карлос, как узнал Джек позже, — каждый день обмазывал его каким-то зелёным месивом из толчёных листьев и золы, бормоча молитвы по-испански.
— Ты пришёл из воды, — сказал он однажды, когда Джек впервые смог сидеть. — Из самой глубины. Там, внизу, есть место, куда не проникает свет.
Джек не ответил. Он сидел на циновке в хижине— стены у неё были сделаны из пальмовых ветвей, пол земляной, в углу висел плетёный гамак. Через открытый проём было видно море — бескрайнее, бирюзовое, ласковое. То самое море, которое должно было его убить.
— Где я? — спросил он наконец. Голос был чужим — хриплым, низким, с каким-то металлическим отзвуком.
— Это остров Санта-Крус, — ответил старик. — Маленький остров. Никто о нём не знает, кроме рыбаков и контрабандистов. Так что тебе нечего бояться.
— Сколько времени прошло?
Дон Карлос пожал плечами.
— Ты пришёл из воды четырнадцать дней назад. Бредил десять. Теперь уже лучше. Но ты всё одно слаб, как новорождённый козлёнок.
— А чего я должен не бояться?— Удивился Джек непонимающе глядя на старика.
— Длинной руки закона, я так понимаю…—дон Карлос показал ему распиленное надвое кольцо наручника, какое было у него на запястье в момент его нахождения в воде.
Джек несколько секунд озадаченно смотрел на него силясь вспомнить, при каких обстоятельствах оно оказалось у него на руке? Но в голове был сплошной туман и чёрная пустота.
— Ты ещё слишком слаб, не напрягайся. Здесь никто тебе не враг и никто не осудит, чтобы ты не сделал.
Последующие дни после того, как Джек пришёл в себя, он не мог ходить самостоятельно — ноги распухли так, что кожа
