Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов
Я что-то ответил, он не слушал, тряс дальше и оборачивался к соседям, мол, видали? Соседи кивали. Кто-то совал мне руку, кто-то просто хлопал по спине. Радость, надо думать, была не столько за меня, сколько против Бугаева, но мне-то что за дело.
Оболенский подлетел ко мне. Лицо у него горело.
— Вадим Александрович! Я знал! Я с первой минуты говорил, что вы его уложите! Еще в поезде понял, что вы человек особенный!
— Понял, князь. Спасибо!
Горшков подошел медленнее. Сопел, поглядывал на меня так, будто видел впервые. Потом хмыкнул, помотал головой и протянул руку.
— Ну, доктор. Ну, удружили. Я ведь вас, грешным делом, уже мысленно отпевал. А вы его одним… как это? Точнее, двумя. В печенку да в челюсть. Печенка ж справа, вроде. Откуда это у вас?
— Учили когда-то, — сказал я. — В Петербурге.
— Хорошо учили, — буркнул Смирнов. Он подошел сбоку, оглядел меня с ног до головы. — Я думал, бокс этот английский так, баловство для господ. Махание ручками. А оно вон как.
Бугаева между тем подняли двое его секундантов, повели в сторону приводить в себя. Шел он криво, держась за бок и за голову. На меня не смотрел — наверное, что-то случилось. Кравцов, поручик его, остановился было напротив меня, хотел что-то сказать, но не нашел слов и только сухо козырнул. Я кивнул в ответ. Дело сделано, претензий нет, так суд и постановил. Никто никого не застрелил, форма соблюдена.
Уйти не дали. Меня обступили, тискали руку, кто-то предлагал выпить за победу немедля. Офицеры народ простой, чужая удаль их веселит, особенно когда побит тот, кого все втайне недолюбливали. А Бугаева, как я понял, недолюбливали многие.
К вечеру я уже сидел в трактире, и не по своей воле.
Затащили меня туда мои секунданты, и отбиться не вышло. Заведение было гарнизонное, при гостинице у вокзала, с засаленными скатертями и оркестром в углу, который хрипел вальс на одной и той же фразе, будто заело. Накурено так, что лампы под потолком расплывались в желтые пятна. Народу набилось много.
Горшков заказал водки, графин, и сразу разлил по рюмкам. Оболенский заказал себе какой-то наливки. Смирнов пил молча и обстоятельно, как человек, знающий в этом толк.
— За доктора! — объявил Горшков. — За руки его золотые, которыми он и зашить может, и душу выбить!
Выпили. Я поднял рюмку вместе со всеми, тронул губами и поставил обратно. Руку правую держал на колене и потихоньку разминал. Вроде более нормально, но вражеская челюсть была крепкой. До перелома не дошло, но немного поноет.
— Я что говорю, господа, — продолжал Горшков, наливая по второй. — Зачем доктору скальпель, когда у него такой кулак? Никого и резать не надо. Подошел, тюкнул, и готов пациент. И главное, без наркоза.
— Без морфия, хлороформа, кокаина, — подхватил Смирнов. — Дешево и сердито.
— Бросайте вы свою медицину, Вадим Александрович, — не унимался Оболенский, у которого наливка уже совсем развязала язык. — Вам прямая дорога в чемпионы. По английскому боксу. Поедете в Лондон, всех там перебьете, и будет про вас в газетах.
— В газетах про меня уже было, — сказал я. — Хватит с меня газет.
Я имел в виду петербургские дела, но они не поняли и засмеялись, решив, что я шучу. Пусть так.
Графин пустел, мои спутники веселели. Оркестр все хрипел свой вальс. Горшков завел рассказ про какого-то полкового силача, который гнул подковы, но плохо кончил, спился. Смирнов поправлял, что не подковы, а кочергу, и не спился, а помер от удара. Начали спорить, как он помер. Оболенский слушал и пил свою наливку.
— А давайте за то, — предложил вдруг Оболенский, подняв рюмку, — чтоб японца так же. Как доктор прапорщика. В печенку, в челюсть, и готово.
— За это можно, — согласился Горшков. — Только японец, князь, потяжелее прапорщика будет. И уворачивается. Бугаев-то стоял как пень, бей не хочу.
— Бугаев думал, что он непробиваемый, — заметил Смирнов. — А вышло не так.
Посмеялись, выпили.
— Доктор, а вы что ж рюмки не трогаете? — спохватился вдруг Горшков, заметив мою нетронутую водку. — За такую победу грех не выпить как следует.
— Мне руки нужны трезвые, — сказал я. — Пейте за меня, господа, у вас выходит лучше. Я буду пить потихоньку.
Они и пили. К полуночи Оболенского пришлось вести под локоть, Горшков шел сам, но был готов что-то запеть, а Смирнов держался молодцом и довел всю компанию до квартир. Я простился с ними у крыльца и пошел к себе один, через темный город, держа правую руку в кармане. Боль в костяшках напоминала о произошедших приключениях.
Всё, спать.
А наутро я первым делом занялся своим честно заработанным золотом.
Вытащил мешок. Тяжелый, зараза, хотя тяжесть эта приятная. Сел, развязал шнурок и высыпал содержимое на стол.
Монеты раскатились в утреннем свете. Золото. Русские полуимпериалы.
Считать пришлось долго. Две тысячи рублей! Огромные деньги для меня. Да и не только для меня.
Тащить такое богатство на войну, разумеется, нельзя. Деньги надо пристроить, и пристроить нынче же.
Я ссыпал монеты обратно в мешок, положил его в саквояж. Взял кольт. С двумя тысячами золота ходить без оружия по харбинским улицам врачи не рекомендуют. Говорят, много противопоказаний.
На улице грязь, принципиально никогда не просыхающая, лужи в колеях, ломовые телеги, тащившие к станции какие-то ящики. Кули семенили под коромыслами, дворник скреб тротуар без всякого толку, у лавки галдела очередь баб. Заамурец с винтовкой стоял на углу, мрачный и неподвижный, как верстовой столб. Город жил своей суетливой тыловой жизнью.
Русско-Китайский банк стоял в центре города особняком, чужой и неприступный. Тяжелая каменная коробка, бронзовые ручки на дверях, швейцар в галунах. Я толкнул дверь и шагнул внутрь, и уличный шум отрезало разом.
Внутри было прохладно и тихо. Не как в церкви, а скорее как в покойницкой, такая же неживая чистота. Мраморный пол, надраенный до блеска, конторки темного дерева, клерки в черном за решетками касс, и каждый занят своей бумагой и до меня ему дела нет. Под потолком тикали большие часы. Никто не кричал, не толкался. После улицы все это казалось декорацией к какой-то другой, неправдоподобной жизни.
Молодому чиновнику за конторкой я объяснил, что у меня
