Петербургский врач 5 - Михаил Воронцов
Пуля в бедре, высоко. Свинцовая оса. Нога стала толстая. Если там то, о чём я думаю, дело решится в течении нескольких часов, а может, и быстрее.
— Жди, — сказал я. — Собираюсь.
Оделся быстро. Натянул сапоги, накинул пальто. Проверил саквояж, всё ли на месте, хотя что там куда могло деться, сам собирал. Корнцанг, пинцеты, иглы, шёлк, кетгут, шприц, склянки. Кокаин, жгут, спирт, йодоформ. Метиленовая синька, та самая, в тёмном пузырьке, спасительница от щепок. Бинты. Скальпели в кофре, отдельно. Всё своё ношу с собой.
Кольт в кобуре. Если что, курс лечения будет такой. Короткий и надежный.
Китаец, кажется, понял, что я вооружен, но ничего не сказал, только поклонился опять. Дескать, дело твоё, докта, мы не в обиде, может, оно и правильно. Кто в этом городе ходит без железа, тот ходит недолго.
Внизу у дома стояла повозка. Крытая, на двух колёсах, лошадёнка мелкая, маньчжурская. Возница на облучке, тоже китаец, сидел не шевелясь, будто спал. Провожатый мой откинул полог, показал — садись.
Сел я внутрь, на жёсткую лавку. И тут провожатый, всё так же кланяясь и бормоча извинения, достал повязку.
— Не серчай, докта. Так нада. Хозяин не велит, чтоб дорогу знал. Ты лечишь, ты уходишь, дорогу не помнишь. Так всем спокойно. И тебе спокойно.
Логика своя в этом была. Не знаешь дороги, не наведёшь потом полицию. Меньше знаешь, дольше живёшь, это и мне не во вред. Я дал завязать себе глаза. Руку положил на кольт. Уж этого они мне не запретят. Опыт езды с завязанными глазами у меня, хм, уже есть. Там все закончилось вроде хорошо.
Повозка тронулась.
Ехали долго. Считал я повороты сперва, потом перестал. Налево, направо, опять налево, через ухабы, по доскам, по грязи. Колесо то проваливалось, то стучало по твёрдому. И всё гуще, всё ближе подступал запах, какой стоит в китайских кварталах. Уголь да помои. Фуцзядянь. Везли меня в самое его нутро, в трущобы, куда русские без крайней необходимости не суются.
Наконец повозка стала. Мне помогли слезть, провели через двор, в дверь, по какому-то проходу. Под ногами то земля, то доски. Где-то рядом говорили вполголоса, совсем не по-русски. Потом усадили и сняли с глаз повязку.
Комната была богатая, на китайский лад. Низкая, тёплая, с лежанкой-каном вдоль стены. По стенам пёстрые занавеси, на столике курильница, и от неё тянуло сладковатым тяжёлым дымом. Опиум. Накурено так, что хоть топор вешай, у меня даже слегка повело голову. Под потолком висел этот дым сизыми облаками, и сквозь него горели два бумажных фонаря.
У стен стояли двое. Китайцы. Крепкие, довольно высокие, в тёмном, у каждого за поясом ни много, ни мало — меч, короткий, широкий, и при мече ещё револьвер в кобуре. Смотрели на меня молча, не мигая. Охранники. Да уж. Эти и пристрелят, и зарежут без секунды сомнений.
А на кане, на циновках, под пёстрым одеялом лежал человек.
Немолодой, грузный, лицо широкое, желтоватое, в поту. Пот катил с него градом, рубаха на груди мокрая. Глаза полуприкрыты, дышал тяжело, с присвистом. Рядом сидели двое стариков в халатах, при них коробочки, иглы, пучки сушёной травы и даже медицинские инструменты — скальпели и прочее. Здешние лекари. Колдовали над больным и, по всему видать, доколдовались до ручки, раз послали за никому не известным русским.
При мне один из стариков поднялся, поклонился и отошел. Уступил место. Дескать, на тебя вся надежда, чужеземец.
Хорошенькое дело.
Толмач, тот самый, что меня привёз, встал рядом.
— Это хозяин, докта. Большой человек. Лечи его. Вылечишь, золота дадим много. Обязательно вылечи… обязательно…
Договаривать он не стал. Такое впечатление, если не вылечишь, обратной дороги не будет, и Сунгари, как я и думал, примет ещё одного в свои холодные объятия. Весело, конечно. Я кивнул, куда теперь деваться. Снял пальто, закатал рукава. Кобура с револьвером на месте, все ее видели, но никто ничего не сказал.
Я велел принести воды — кипячёной, горячей, и побольше, а еще таз и чистые тряпки. Толмач залопотал, в фанзе засуетились.
Затем подошел к больному и откинул одеяло. Открылась нога, правая, и сразу стало понятно, что случилось.
Бедро раздуло. Верхняя треть, у самого паха, вздулась туго, кожа натянулась и лоснилась, отливала багровым, почти чёрным. Входное отверстие отыскалось сбоку, маленькая тёмная дырочка, уже подсохшая. Крови снаружи не было ни капли. Вся ушла внутрь.
Я осторожно тронул я вздутие пальцами и чуть не отдёрнул руку. Под кожей била пульсация. Не дрожь, не дёрганье, а толчки, мощные, в такт сердцу. Будто внутри ноги сидел второй живой пульс и распирал её изнутри. Положил ладонь, переждал толчок, другой.
Шар. Под кожей наливался кровью тугой пульсирующий шар, и стенки у него тоньше бумаги.
Картина была ясная, причем хуже некуда.
Пуля прошла высоко и перебила бедренную артерию. Вернее, не перебила, а надорвала стенку. И теперь кровь из дыры в артерии хлестала не наружу, а в толщу тканей, под огромным напором, толчками. Накачала под кожей мешок, тугой, как мяч. Ложная аневризма. Точнее, пульсирующая гематома. Стенки у мешка живые ткани, мышца да кожа, и держатся они из последних сил. Толчок, другой, и лопнут. А как лопнут, кровь из бедренной ударит фонтаном, и человек вытечет за полминуты, у меня на глазах.
Китайские доктора это чуяли нутром, оттого и отступили. Резать побоялись, если даже они и умели (а наверняка как-то умели, не целебную травку ж заваривать их позвали). Правильно боялись. Сунься они сейчас прямо в этот мешок за пулей, вскрой его сдуру, давление вышибет всё к чёрту, и кровь хлынет в потолок. Хозяин помрёт раньше, чем они моргнут. А следом, надо думать, и они. Эти двое с мечами у стены очень расстроятся и захотят что-то сделать.
Так. Спокойно. Надо не лезть в мешок. Ни в коем случае не лезть в мешок.
Резать надо, но не там. Не где рвануло, а выше. Перекрыть артерию выше пробоины, остановить напор, а уж потом, на сухую, вскрывать. Перекрою кровь, мешок осядет, давление упадёт, и можно работать без фонтана. Простая мысль.
— Когда подстрелили? — спросил я, не оборачиваясь.
Толмач перевёл, старик ответил.
— Недавно, докта. Несколько часов
