Партизан. Спасти и выжить - Руслан Муха

— А почему бы и нет, — согласился я. — О награде не знаю. Чем же я им так насолил?

— А ты не прибедняйся! Знаем же, что немца ты бил. А еще… у тебя же схрон есть с оружием. Тоже знаем.

— Макар сказал? — усмехнулся я.

— Пусть и он. Но зачем тебе оружие? — продолжал пытаться меня разговорить Алесь.

— Это уже допрос? — спросил я.

Парень осекся. Чуть растерялся. Наверное, получил приказ немного покачать, посмотреть на меня. Странно, что ему. Хотя, если бы какой суровый дядька ко мне подошел и стал спрашивать, то вряд ли я стал бы идти на контакт. А вот так…

— Драка с Тимохом разыграна? — усмехнулся я.

— С чего ты взял?

— Так… ни с чего. Но ты знай, что скрывать мне нечего. А что я бью немца, так учился. В тир ходил, сдавал норматив на Ворошиловского стрелка, спортом занимался. Пока жизнь мирная была. И ничего я такого и не сделал. Думаю в бою и действую решительно. Вот и все, — сказал я разочарованно.

На самом деле хотелось простого человеческого разговора, а тут проверки. И наверняка же не последние. Это, конечно, правильно. Но хотелось искренности.

Эх… Где там ребята? С ними, наверное, да и только можно быть почти искренним. Почти. Только не сообщая свою самую главную тайну.

Мы зашагали вглубь леса. Под ногами хрустел валежник, пахло прелой землей и смолой.

— Сирота, получается? — вдруг спросил Алесь, глядя прямо перед собой. — А как там, в Красном Береге?

Качает? Нет, он меня действительно пробует качать, на предмет шпиона? Впрочем, почему и нет. Предусмотрительно. Правда, жаль, что не получится поговорить нормально.

— Получается что так, сирота, — коротко кивнул я. — Ты хочешь знать? Рассказать тебе про то, как кровь у детей забирают, чтобы вливать ее немцам?

Алесь нахмурился.

— А еще могу рассказать, что не кормят их там, — продолжил я, — так, подачки дают. Но зато вот перед забором крови, и печенку и гречку… Пожалуйста! А потом… Выкачали кровь, в машину закинули и увезли? Знаешь почему?

— Нет, хватит…

— Не-е-е, — нехорошо усмехнулся я, — ты дослушай все же… Увозят, как скот, чтобы не расстраивать офицеров фашистских. Но их черта с два детей жалко. Им просто противно смотреть как добивают детей. Это просто им вид из окна портит.

— Я сказал хватит! — чуть не сорвался в надрывный крик Алесь, резко отвернулся, утирая рукавом брызнувшие слезы.

— Вот потому я и хочу туда. Да лучше положить голову, но попытаться их спасти! Чем потерять голову, изматывая себя пониманием, что дети умирают, — сказал я и тяжело выдохнул.

Фух… Эмоционально вышло. Аж руки потрясывает. Но я успокоился. Ведь для себя решение я уже принял. Я спасу детей, или сгину.

— А ты как в отряде оказался? Местный? — сменил я тему разговора.

Алесь помолчал. Достал из кармана кисет, неторопливо, на ходу, выверенными движениями, свернул самокрутку с махоркой, но прикуривать пока не стал, зажав ее в зубах. Заговорил он глухо, словно сам с собой:

— Немцы пожгли моих. Всю семью расстреляли прошлой осенью. Отца, мать, младшего брата… Отец был коммунистом, сдали свои. Всё. Никого не осталось. Только сестра. Семнадцать годков ей было, когда её в Германию угнали в эшелоне. И где она теперь? Может, в лагере каком за колючкой, может, на бауэра спину гнет… А может, и в живых уже нет…

Его голос на мгновение дрогнул, выдав застарелую, невыносимую боль. Но желваки на скулах тут же сжались:

— Я в лесу тогда спасся. Чудом, раненный. Потом партизаны на меня вышли. Спросили: «Хочешь мстить? Иди с нами». Я и пошёл. Куда мне еще теперь?

Я промолчал. Любые слова утешения здесь, в этом пропитанном кровью лесу, были бы жалкими и фальшивыми.

Лиза шагала метрах в десяти впереди, то и дело с любопытством поглядывая на нас через плечо, но близко не подходила.

Алесь наконец чиркнул зажигалкой, выпустил струю сизого, едкого дыма.

— Слушай, Степан… — начал он, понизив голос. — Тут по землянкам болтают, как ты лихо немцев от отряда отвёл. Сказывают, заманил их в чащу, кружил по болотам, путал следы, пока наши уходили. Говорят, у тебя там целая война была, патронов пожег немерено.

— Людям привычно преувеличивать. Но а куда деваться? — я пожал плечами, не желая напускать на себя лишнего геройства. — Жить захочешь — и не так раскорячишься. Не я их, так они меня. Тут война. Главное, что отряд ушёл и сами уцелели. Да и не только моя тут заслуга, — я выразительно кивнул в сторону Лизы.

Она, обладая каким-то звериным чутьем на взгляды, тут же обернулась, но промолчала.

— А ещё ходят слухи, — Алесь прищурился сквозь махорочный дым, — что ты в Красный Берег хочешь сходить. На разведку. И я теперь и сам это вижу.

Я резко остановился. Сапоги вязко хрустнули по сухим веткам. Внутри мгновенно сработала сигнализация.

— Откуда слухи? — мой голос стал холодным. Я сканирующе посмотрел прямо в открытое лицо здоровяка.

Но ответить Алесь не успел. Из густых зарослей папоротника слева снова вынырнула голова Максимки.

— Да это я… — виновато шмыгнул носом пацан, стряхивая с плеча труху. — Нечаянно вчера подслушал у штабной землянки. Ну, это… когда ты с командиром говорил. Я там сапоги чистил.

Алесь в сердцах сплюнул крошку махорки с губы и махнул огромной рукой:

— Тьфу ты, леший малолетний! До чего ты там по кустам прячешься? Выбирайся, давай на тропу, шагай с нами, разведчик недоделанный.

Максимка, шурша сухими ветками, ловко выбрался из кустов на натоптанную тропу, поравнялся с нами и смущенно, но задорно улыбнулся. Мы двинулись дальше, встраиваясь в общий, неспешный ритм идущего отряда. Олесь задумчиво глазел вперед. Лиза, шагавшая чуть впереди, то и дело оглядывалась на нас с явным любопытством, но шаг не сбавляла.

— Так почему за Красный Берег заговорили? — негромко спросил я, нарушив тяжелое молчание.

— Да потому что дело это, — Алесь хмуро посмотрел под ноги, а затем добавил почти заговорщицким, глухим шепотом: — Тут ты кругом прав, Степан. Детей вытаскивать надо. Нельзя этим нелюдям их оставлять.

— Знаю, — коротко ответил я, чувствуя, как от ненависти сводит скулы. — Только вот командир добро не даёт. Наглухо отказывает.

— Понятное дело, — тяжело вздохнул здоровяк-Алесь. — Белый… он мужик правильный, но осторожный. Сильно осторожный. Боится рисковать, боится подставить под удар весь лагерь.