Последний раунд - Геннадий Борисович Марченко

Утром 3 января мы с Иванычем встретились возле серого 4-этажного здания УВД на Злобина. Район мне не нравился, какой-то медвежий угол, хотя напротив через реку находился практически центр города. И транспорт здесь общественный не ходил, а поскольку подвесного моста, который будет располагаться как раз рядом со зданием УВД, ещё и в проекте не было, то пришлось делать солидный крюк обход до моста Бакунинского.

Я пришёл без пятнадцати девять, а Иваныч уже топтался у входа, не решаясь войти без меня. Впрочем, погода была настроена к горожанам дружелюбно — с утра минус пять показывал градусник за окном, и ветра не было.

— Как настроение? — поинтересовался Калюжный. — А то меня что-то малость потряхивает.

— Да и у меня мандраж небольшой… Хотя что нас, собственно, терять, Михаил Иванович? Не сговоримся — всё останется по-прежнему.

— Так-то верно, — согласился Иваныч. — Ладно, двинули уже, что ли…

Я потянул на себя тяжёлую, массивную дверь, и вскоре мы уже общались с дежурным старшиной, который проверил наши паспорта и позвонил Базарову. Тот спустился минуты через три, на лице его сияла неизменная улыбка. Причём на этот раз он был в форме.

— А я вас ждал, — сказал он, пожимая нам руки. — И мой непосредственный начальник тоже ждёт, сейчас сразу к нему и поднимемся.

Кабинет подполковника Морозова находился на третьем этаже здания, и Иваныч, поспевая за нами, слегка запыхался. Всё-таки не юноша, да и животик намекает на небольшие проблемы с лишним весом.

Кряжистый, смахивающий слегка на бульдога подполковник церемонии разводить не стал, сразу приступил к делу.

— 150 рублей в месяц старшему тренеру, то есть вам, товарищ Калюжный, и 110 рублей его помощнику, — перевёл взгляд на меня Морозов. — Плюс талоны на обеды и премиальные за победы, про которые Виктор Геннадьевич вам уже говорил. А ещё, Захар Андреевич, поможем вам с экипировкой. Всё-таки динамовские спортсмены должны выглядеть не хуже других.

— А с отработкой как быть? — спросил я. — Три года после института обязан отработать на каком-нибудь заводе инженером.

— Всё будет в порядке, — улыбнулся Морозов. — На ваше имя придёт запрос из МВД, после чего вы официально станете сотрудником спорткомплекса. Ну так что, товарищи, по рукам?

Мы с Иванычем переглянулись, прочитав в глазах друг друга согласие, и синхронно кивнули:

— По рукам!

Дальше учёба потекла своим чередом. Продолжались и встречи с Ингой, причём скрывать наши с ней отношения от сокурсников получалось уже с трудом. Впрочем, нас обоих это не слишком волновало. Другое дело, что и мама Инги что-то такое заметила, начала выпрашивать, с кем дочка встречается. Та, по её словам, держалась, отмазывалась, мол, с подругами время провожу.

— Так она знаешь, что мне заявила, когда я после наших поцелуев в подъезде домой пришла? — хихикнула Инга на очередном нашем с ней свидании. — Мол, твои подруги что, мужским одеколоном пользуются? Это она про твои «Карпаты».

Кстати, мы с ней предохранялись. Она попросту ещё в нашу первую встречу стащила у отца упаковку венгерских презервативов, которыми я всё это время нагло пользовался, благо в упаковке было десять штук. Юрий Анатольевич, по её словам, пропажу если и заметил, то при дочери об этом не сказал ни слова. По идее Инга вообще не должна была знать, где эти презервативы хранятся. По идее…

Но так-то про себя, учитывая, что наши встречи в перспективе продолжатся, поставил задачу самому раздобыть это самое «Изделие №2». Кстати, выпускались советские презервативы трех размеров: маленький — № 1, средний — № 2 и большой — № 3. Однако, насколько я помнил, изделия № 1 и № 3 выпускали в меньшем количество, поскольку такие размеры не пользовались большим спросом. Так что в аптеке можно было купить только 2-ой номер. Но и то нужно было поискать, не каждая аптека могла похвастаться наличием этой диковины в ассортименте. А к тому же я не был уверен, что после эластичных и приятно пахнувших венгерских Инга обрадуется ненадёжным и грубым отечественным. И не только Инга, но и мой, так сказать, детородный орган, уже привыкший к своеобразному комфорту.

Посему я в один из выходных мотанулся с утра в Ухтинку, в надежде, что, быть может, мне повезёт. Не в Москву же ехать из-за такого дела… Своим я ещё накануне наврал, что у меня дела в институте по комсомольской линии, тем самым оправдав свою отлучку.

Мне повезло. Причём урвал у местной фарцы — если так можно назвать бойкую цыганку — аналогичные венгерским, только гэдээровские. Естественно, распаковал, посмотрел, что внутри, проверил срок годности на упаковке. Отдал пятёрку за две упаковки — больше у тётки с собой не было, хотя обещала, если что, стоять через неделю на этом же месте с новой партией.

Вот как этим, казалось бы, голодранцам, исстари скитавшимся по миру, удаётся доставать дефицитные вещи? Хотя понятно, что пользуются какими-то серыми схемами, контрабандными тропами и так далее, минуя всяческое налогообложение… Ромалэ были независимы при любой власти, народ в народе, и государство им не указ.

На переполненном твоими же посетителями толкучки пригородном автобусе добрался до конечной — автостанции на улице Плеханова. Та находилась аккурат напротив цирка, а через несколько лет должна был переехать под Сурский мост. И только в 1980-м на Луначарского откроется привычный мне из будущего автовокзал о двух этажах и парой десятков посадочных платформ.

Я двинулся в сторону своего дома. Перешёл дорогу, минуя здание цирка, и вот здесь-то случилось нечто, заставившее меня живо вспомнить историю с книгой Тани Кучеренко. Я увидел на снегу, чуть в стороне от тротуара, обычный кошелёк. Причём поблизости никого не было, никто на меня не глазел, поэтому я спокойно поднял его и заглянул внутрь. Внутри лежало несколько купюр, я начал было их пересчитывать, как тут же меня словно ударило несильным, но всё же разрядом электрического тока. И я увидел стоявшую у кассы магазина пожилую женщину, с растерянным видом охлопывающей карманы старенького пальтишка, словно пытается в них что-то найти — и не может.

— Да куда же он запропастился-то, Господи⁈ — шепчет она, а глазах набухают